Она поежилась, отгоняя воспоминания прошлого. Миновала кисею и оказалась во второй комнате. Хиён и тут не утруждала себя порядком. На узком длинном столе толпились банки различных размеров и форм, лежали холстяные мешочки, грудились плошки с травами или же таким содержимым, от которого до сих пор хотелось поморщиться. Отыскав среди бардака нужные специи, Джэу поспешила к остальным, в очередной раз убеждаясь, что сделает все возможное, чтобы больше в этот дом не возвращаться.
«Когда пройду через „врата голодного демона“ в Лао, у нее больше не будет надо мной власти».
Рис получился отменным. Даже лучше, чем приготовила бы Джэу или Хиён. Но тревога за Лобсанга и Чжигана отравляла и этот вкус. Даже истинный лаоский чай, заваренный из горных цветов по всем правилам, без масла и соли, оседал на языке терпкой горечью.
Ели в тягостном молчании и постоянно косились на шатер. Рэннё и вовсе не садился и к еде не притрагивался. То ли переживал так сильно, то ли считал кощунством есть еду чужаков, да еще и на постое у нгаспы, а может и все вместе взятое.
Лаосцы недолюбливали колдунов бон, монахи недолюбливали колдунов бон, тхибатцы по большей части – тоже. И тем не менее теперь именно нгаспа в своих старческих руках держала две жизни.
Джэу задумалась:
«А я… Смогу ли? После всего, через что мы вместе прошли. После стольких потерь, ранений и лишений. Смогу ли довести их до врат? И дальше?..»
Наконец, полог шатра колыхнулся, выпуская Хиён. И без того светлокожая, она теперь выглядела такой бледной, будто еще больше поблекла. Даже плечи ее поникли, а взгляд бесцельно блуждал по лицам путников.
Рэннё вскочил первым:
– Что?
– А? – переспросила Хиён, словно возвращаясь из одной ей известных глубин.
Джэу знала, что так оно и было. Общение с духами бон во время ритуалов высасывало Хиён, забирало ла. А потому приходилось подпитывать его разными способами, от которых, порой, у Джэу бывали и мурашки, и желудок сворачивался в узел.
Не успела Хиён ответить, а Рэннё уже вбежал в шатер. Но вскоре вернулся с облегчением на лице:
– Живы, спят.
Только после этого он позволил себе усесться в круг и взять плошку с рисом. Джэу наоборот вскочила на ноги и по старой привычке засуетилась вокруг Хиён, подавая той то тарелку, то палочки для еды, то чай.
– Дозволь спросить, почтенная… – вдруг произнес Вэй. – Правду ли говорят, что такое ожерелье, как у тебя, – он указал взмахом руки на шею Хиён, – делается из ста восьми костяных бусин, каждая из которых вырезана из отдельного человеческого черепа?
– Может да, а может и нет, – пожала плечами Хиён и шумно хлебнула рисовый бульон, показывая, что секреты свои выдавать не собирается.
Зато Джэу точно знала, что так оно и есть. Она сама собирала эти кости. Да и не только эти. За время служения в монастыре ей приходилось делать разное. Неприятное. Противное. Запрещенное. Повезло, что не попадалась. Как она радовалась, когда настоятель Бермиаг дозволил ей присоединиться к похоронной процессии в качестве рогьяпы! Наивно полагала, что наконец-то добывать необходимое для Хиён станет гораздо проще. Как же она ошиблась!
И вот теперь Джэу снова здесь – там же, откуда и начался ее путь. Но нынче она не одна. И где-то в глубине души крепла уверенность, что эти люди могли бы защитить ее от Хиён, если потребовалось бы. И больше всех надежд почему-то подавал Цэрин.
«Он странный во многом. Порой кажется безумцем. Но что-то в нем чувствуется такое…»
Джэу не могла объяснить себе того, что ощущает в отношении Цэрина, лишь наблюдала за тем, как он водит палочками в своей плошке и как придирчиво осматривает кусочек мяса.
– Откуда у тебя… припасы, почтенная? – спросил он у Хиён. – Ты живешь здесь совсем одна.
Хиён заметила его паузу и с усмешкой ответила:
– Люди приносят, в оплату за мою помощь, а я не спрашиваю у них, где они раздобыли… припасы.
Краем глаза Джэу заметила, как Лхамо сжала его колено, привлекая внимание, а когда Цэрин обернулся, еле заметно покачала головой.