Он медленно, почти с благоговением, протянул руку и коснулся пальцами моей щеки. Прикосновение было обжигающе горячим, и по моему телу пронеслась волна огня, пробежавшая дрожью по позвоночнику. В его серебряных глазах плясали золотые искры – отблески того самого, давнего пламени. И в этот миг мне показалось, что я не просто вижу их, а узнаю. Что я видела этот взгляд тысячи раз – во сне, в мыслях, в минуты бессознательной отрешенности.
– Один поцелуй, – прошептал он, и его губы были так близко, что я чувствовала их тепло. – Всего один поцелуй. Чтобы я смог пронести ее память через еще одну годовщину одиночества. Чтобы понять… понять, не обманывает ли меня вновь надежда.
Это было высшим безумием. Прикоснуться губами к незнакомцу, который только что рассказал тебе сказку о бессмертии, магии и погибшей возлюбленной. Но я была опьянена. Опьянена его историей, его близостью, этим странным поездом, неумолимо уносящим нас в никуда. Его боль стала моей болью, его тоска – моей тоской. Я кивнула, уже не помня себя.
Он приблизился, и его губы коснулись моих.
Это был не просто поцелуй. Это было падение в бездну. Мир вокруг поплыл, цвета спутались, звуки слились в один нарастающий гул. Я почувствовала не только его жар, но и вкрадчивую, леденящую прохладу, исходившую из самой глубины его существа – отголосок грусти и отчаяния, вечный спутник его наказания. Но теперь, в этом безумном соединении, эта прохлада казалась… своей. Родной. Обжигающе знакомой.
В ушах зазвучал ветер из иного мира, свистящий среди остроконечных шпилей черных башен. Перед глазами проплывали видения: багровая луна в кровавом ореоле, серебряные леса с деревьями из хрусталя, и два тела – его, горячее и напряженное, и ее, гибкое и холодное, – сплетенные в разрушительной страсти. И в этом видении я была не сторонним наблюдателем. Я была ею. Я чувствовала восторг от прикосновения его рук, вкус его губ, безумную мощь его магии, сплетающейся с моей собственной, темной и могущественной.
В тот миг я была и собой – испуганной писательницей в купе поезда – и кем-то другим. Древней, забытой... Я чувствовала его боль, тоску, бессмертную, запретную страсть. Это было страшно, ослепительно и… правильно. Словно разбитая ваза внезапно сложилась обратно в идеальное целое.
Он оторвался от моих губ, и я чуть не потеряла сознание, схватившись за край столика. Щеки горели. Сердце, казалось, просто эвакуируется из груди сию же минуту. А в его глазах читалась настоящая буря из надежды, страха и недоумения.
– Спасибо, – прошептал он сдавленно, и его рука дрожала, когда он провел ею по своим губам.
В этот момент поезд, словно повинуясь некоему высшему расписанию, начал сбавлять ход.
– Моя станция, – сказал мужчина, поднимаясь. Его движения, прежде такие плавные, были теперь резкими, выдававшими внутреннее смятение.
Он накинул пальто, и снова превратился в того загадочного незнакомца, что вошел в купе час назад. Но его взгляд уже не был отстраненным. Он был полон мучительного, неразрешенного вопроса, обращенного ко мне, к себе, ко всей вселенной. Дверь купе открылась с мягким, шипящим звуком. За ней была не освещенная платформа, а лишь густой, непроглядный, молочно-белый туман, в котором смутно угадывались фантасмагорические очертания каких-то не то архитектурных сооружений, не то природных аномалий.
– Что… что это за место? – выдохнула я, все еще не в силах прийти в себя.
– Остановка на краю забвения, – он обернулся на пороге. Его высокий силуэт уже начинал растворяться в клубящейся мгле. – Поезд идет дальше. В вечность. Он не останавливается. Прощай...
Он шагнул в туман. Дверь захлопнулась с глухим, финальным щелчком.
Я сидела, все еще чувствуя на своих губах жар его поцелуя, слыша в ушах отголоски его низкого голоса. И тогда случилось то, чего я никак не могла ожидать. Поезд не тронулся сразу. Он простоял еще несколько секунд, замерший в этом неестественном безвременье. И сквозь матовое, запотевшее стекло я увидела его силуэт. Он не ушел. Он стоял на том самом «перроне» из тумана и смотрел. Смотрел прямо в мое окно.
И в тот миг, когда наши взгляды встретились сквозь мутное стекло, слои пара и колдовскую пелену этого места, что-то щелкнуло во всей вселенной разом.
Я увидела его глаза.
Это были не глаза уставшего, много веков скитающегося изгнанника. Это были глаза человека, который только что узнал ту, кого искал вечность. В них было шокирующее изумление, пронзительная боль, безумная, ослепляющая надежда и, наконец, ясность. Страшная, неопровержимая ясность.