Мы по очереди представились ему своими именами в Зоне, и, получив приглашение, уселись за стол, отведать ароматного чаю и поговорить. Хотя я бы предпочёл сейчас крепко вздремнуть, вторые сутки на ногах.
— Я хорошенько задолжал Сидоровичу, потому выполню его просьбу, временно укрыв вас у себя, но знайте — ваше присутствие нас не сильно радует, — профессор сразу же выложил карты на стол, дав нам сделать лишь по паре глотков чая. — Мы и так шестой месяц сидим в полной блокаде, а припасы, знаете ли, совсем не безграничны. Да и мне бы хотелось, чтобы о моих исследованиях знало как можно меньше людей.
— Что-то жутко незаконное? — Вкрадчиво поинтересовался у него.
— Нет, молодой человек, — профессор громко хохотнул. — Хотя тут как посмотреть — официального права заниматься исследованиями в Зоне меня всё же лишили. Если вам, конечно, интересно, я расскажу.
Мы с Юркой синхронно кивнули головами, а я ещё отметил — несмотря на заметную опаску, профессору хотелось поговорить или просто выговориться. А нормальная компания здесь, походу, отсутствовала.
— Не так давно я был в составе исследовательской группы 'Янтаря', вы, должно быть, хорошо знаете о ней, — отметив наши кивки, профессор продолжил: — Темой моих исследований являлись пространственные аномалии, и мне почти удалось приоткрыть завесу их тайны и подобраться к объяснению эффекта мгновенного перемещения через них на большое расстояние. В перспективе можно было задумываться над раскрытием тайны настоящей телепортации материальных объектов уже и вне Зоны, — профессор взял паузу в разговоре и отхлебнул чаю из парящей чашки.
Мы же сейчас обратились полностью в слух.
— И вот когда основная исследовательская работа была практически завершена, собраны данные, а дальше можно приступать к теоретическим изысканиям с хорошими перспективами, мою тему перехватил прибывший на 'Янтарь' академик Гольдштейн, — лицо профессора на секунду исказила жуткая ненависть, пусть и быстро задавленная привычкой держать лицо. — У него богатые и влиятельные покровители, потому шансов сохранить за собой приоритет исследования у меня не было. Я, конечно, проделал всё, чтобы максимально помешать ему овладеть моими наработками, за это он настоял на моём исключении из научного коллектива и насильно депортировать из Зоны… — голос профессора заметно дрогнул, его лицо руки резко побелели, он снова переживал те события, как будто они произошли только вчера.
И лишь пара глотков горячего чая из чашки помогла ему чуток успокоиться.
— Но у меня тоже есть влиятельные покровители и солидный коллектив поддержки из числа моих учеников и ассистентов, — продолжил он рассказ после молчаливой паузы. — Мы организовали собственную экспедицию, создав базу на месте одной из моих исследовательских лабораторий на краю Зоны, из которой никто не удосужился вывезти научное оборудование. База была не здесь, а в деревне Грязево, которую сейчас заняли бандиты, — профессор тяжело вздохнул и снова пригубил горячий чай.
Мы хорошо видели, как тяжело даётся ему этот рассказ, но именно выговариваясь перед практически незнакомыми людьми, он пытался перепрожить ещё раз саму ситуацию и перестать остро реагировать на неё. Хороший психологический приём.
— Чувствительная аппаратура в Зоне часто сбоит или вовсе быстро выходит из строя, и только тут, на самом краю, она работает более-менее устойчиво, — профессор видел наш интерес и продолжал рассказывать. — Плюс именно тут когда-то нашли очень удобную для исследований пространственную аномалию вокруг большого острова посреди болот. Благодаря старым наработкам, мне удалось сделать управляемый проход через границу аномалии, и мы успели перенести большую часть быстро сборных строений и научного оборудования сюда, прежде чем на болота откуда-то пришла банда Геваркадзе, — снова резко напрягшееся лицо и плотно сжатые губы.
Профессор явно воспринимал всё происходящее вокруг него слишком близко к сердцу, переживая как за себя, так и за доверившихся ему людей. Не хотел бы я когда-то оказаться на его месте.
— Он, кстати, не сам по себе тут оказался, — продолжил он рассказ после очередной паузы, сумев побороть нахлынувшие эмоции. — Прознав о моих делах, Гольдштейн сделал всё возможное для окончательного устранения конкурента. А с методами он и раньше не считался, как мне позже донесли. Но академику невдомёк, что мои прежние наработки, которые он положил в основу уже своих исследований, принципиально ошибочны, их дальнейшая разработка совершенно бесперспективна. Я и сам не так давно это понял, проведя здесь серию новых экспериментов, — и вот тут лицо академика натурально просияло.