Руки не слушаются да всё равно нетерпеливо скидываю свою накидку, дабы укутать любимую да к знахарке понести. Оглядываюсь, дабы убедиться, что в доме посторонних нет, как вижу холодный блеск меча перед собой. Грудь да руку обжигает острой болью, а я молниеносно наклоняюсь да подхватываю свой меч, почувствовав свист над головой.
Вовремя. Иначе б головы уже лишился.
Ярость затапливает. Миле прямо сейчас помощь нужна, а я время теряю.
И силы теряю… Раны глубокие оказались да кровь хлещет.
Дурень… Ох, какой же я дурень… Сразу бы оглянуться… Да, как только Милу увидал, рассудок потерял…
Да злость, отчаяние, ярость силы мне придают – сейчас не столько за свою жизнь бьюсь, сколько за жизнь Милы…
Успеть… Надо успеть…
Нападаю да удаётся удар тяжёлый нанести сопернику.
Падает он на колени, а я узнаю в нём друга своего детства… Степана…
Твёрдая рука вмиг слабеет…
– Как же так, Степан? За что ты так с нами? – голос дрожит, а я глазам своим поверить не могу. Пот смахиваю со лба да всматриваюсь в его озлобленные глаза, презрением да завистью сверкающие. – Тебя ведь здесь женщин да слабых защищать оставили, а не бесчинства чинить… Степан, ты ли это?
Он зло сплёвывает кровь:
– Я это! Я! – восклицает хрипло. – И я все эти годы был подле Милы. Успокаивал, поддерживал. Да тебя она всё ждала… Мою любовь да знаки внимания не замечала… А открыто признался – так отказала. Не люб я ей оказался… Да не видала же тебя шесть лет… Не знает ведь, какой ты теперича… Изменился, наверняка ведь… Война всех меняет… Ожесточает… Зачем, спрашивается, ты ей такой?
– Ожесточает, – киваю да поднимаю меч к его горлу, стараясь твёрдо руку держать. Никогда не думал, что на друга меч поднять придётся… – А ты войны не знал, да прогнил… Любишь Милу, говоришь?! – рявкаю из последних сил. – А как учинить такое смог с той, кого любишь? Зачем жизни лишал, коли любишь? Почему счастья познать не дал, пусть и не с тобой?! Коли любишь… – горько вздыхаю. – Почему выбор не дал ей самой сделать… коли любишь? Может, и разлюбила бы меня, коли изменился сильно… Не держал бы её подле себя, не привязывал бы старыми обещаниями…
– Не хотел смотреть, как вы милуетесь! Не смог бы! – хрипит да кровью харкает. Опускает взгляд, а я меч кидаю.
– Дурень! – говорю в отчаянии да к Миле кидаюсь. Может, есть ещё шанс… Может, не догорел её огонёк…
Осторожно прижимаю любимую к сердцу, стараясь не испачкать своей кровью, да не получается:
– Потерпи, хорошая моя, – прислушиваюсь к слабеющему дыханию да всё равно не теряю надежды. – Скоро тебе помогут.
Целую прохладный лоб да поднимаюсь пошатываясь.
– Не быть вам вместе! – слышу хриплый крик за спиной, а тело пронизывает новая острая жгучая боль.
У Милы широко распахиваются глаза – и я вижу, как медленно стекает слезинка, сверкая в тусклом освещении… Стараюсь удержаться на подкашивающихся ногах и шатко поворачиваюсь к Степану.
– Не нужно мне твоё благородство! – сипло кричит, шатаясь на дрожащих ногах и вяло размахивая своим мечом. Мой же меч мне уже не поможет – не вытяну его из своей спины… А Степан продолжает надрывно кричать: – Сказал же, что не буду смотреть на ваши нежности! Я сгину, но и вам жить не дам!
Смотрю в глаза любимой, в которых стоят слёзы, а зрачки становятся всё шире – и я уже почти не вижу этой дивной зелени с «золотыми» вкраплениями. Делаю шаг вперёд – да ноги уже не держат, а её дыхание уже едва уловимо…
– Прости, Мила, прости… Не думал, что любовь сгубить нас может… Хотел тебе счастье подарить да самому попробовать… – слышу тихий всхлип и по бледной щёчке медленно скатывается ещё одна слеза… – А я так хотел твой румянец увидеть…
Она мне мягко улыбается, с нежностью и любовью, превозмогая чудовищную боль и страдания. Тянет к моей щеке нежную дрожащую ручку, ласково гладит, едва касаясь, а по щеке снова катится слеза…