Подставляю лицо тёплым солнечным лучикам, прикрываю глаза да тяжко вздыхаю: колдовские очи из сна всё никак не отпускают да тоска глубокая из Души не уходит… Только отвлекаюсь ненадолго, а после снова накрывает с новой силой… И сейчас будто что-то тянет вперёд… Да так, что противиться не могу… Тревожнее всё становится… Только не ведаю, почему?
Перевожу Грома на рысь да пытаюсь придумать, чем могу помочь местной ведунье-знахарке да её семье, надеясь, что снова хоть ненадолго отвлекусь от очей дивных…
Люд местный пока за ворота выходить особо не собирается, хоть и возня со дворов слышится. Но то и понятно – у каждой семьи ведь своё большое хозяйство да сады-огороды, посему утро здесь всегда – «горячая» пора.
Интересно, достучусь ли до краснодеревщика?
Погрузившись в свои думы, не сразу замечаю, что насыщенный цветочно-пряный аромат сменился запахом гари, а в воздухе появилась полупрозрачная пелена задымленности.
Оглядываюсь по сторонам и вижу столп густого дыма спереди с правой части улицы. Сердце сжимается от боли за погорельцев, ведь здесь живут люди простые, а для них любые потери – существенные. Перевожу Грома в кентер (укороченный галоп – разновидность аллюра (вида походки) лошадей – прим. автора) – жаль по улице не поскачешь более быстрым полевым галопом, да всё же надеюсь, что люди да живность уцелели, а деньгой на восстановление имущества я уж помогу, раз рядом оказался. Здесь и так ведь стройку развернули – возможно, что и нет нынче лишних денег у общины.
Скачу дальше да наблюдаю странную картину: из дворов люд с чашками выбегает да к пожарищу направляется. Неужто вёдер в хозяйстве не находится, дабы помочь односельчанам с огнём – чашками точно со стихией не справиться.
Странно всё это.
Всматриваюсь в дым да всё равно не забываю направлять Грома от людей подальше – он хоть и обучен, да люд с чашками выскакивает со дворов, будто перепуганный. Даже не оглядываются, посему приходится скорость немного сбавить, дабы ненароком ни на кого не наскочить.
Вижу, что идут навстречу две женщины: пожилая бережно придерживает под руку молодую, которую заметно пошатывает. Лицо да одежда у молодой в земле да золе испачканы и волосы какие-то куцые да растрёпанные. Неужто это те самые погорельцы? Спешиваюсь да подхожу к ним поближе. Молодица сразу же ускоряет свой шаг, направляясь ко мне. Видно, что тяжко ей это даётся, да характер всё равно верх берёт. Уважаю я таких людей.
Пожилая женщина едва успевает за ней, охая и прося не торопиться, но молодица всё равно продолжает быстро подходить ко мне, хоть и заметно пошатываясь. Я и сам ускоряю шаг и готовлюсь в любой момент отпустить поводья, дабы подхватить её. Тревожнее мне становится с каждым мгновением.
– Здравствуй, добрый молодец! – первой обращается ко мне молодица.
– Рада! – одёргивает её пожилая женщина.
– Здравствуйте, добрые женщины! – отвечаю и больше ничего не успеваю добавить, как слышу:
– Прошу, помогите доброй Душе!
– Рада! – снова одёргивает молодицу пожилая женщина. – Да чем же он поможет? Сама хоть подумай!
– Помогу, чем смогу, – быстро отвечаю, наблюдая как к отчаянию и боли на лице молодицы подмешивается проблеск надежды. – Говаривайте, что случилось?
– Горе большое в наше поселение пришло: люд добро со злом попутал! – молодица всхлипывает, откашливается да продолжает: – С чашками за чужой кровью бегут – думают, что она им здравие да благополучие подарит!
У меня холод по спине пробегает от таких новостей.
– Рада, что ж ты такое говариваешь?! – пожилая женщина дёргает за руку молодицу.
– Правду говариваю! Мстислав здесь всё перевернул с ног на голову. Люди за добро теперь злом платят, а мы молчать будем? Как жить после с этим, бабушка?! – молодица всхлипывает.
– Не тому ты у Элены научилась, Рада, – отвечает ей старушка, вздыхая, а меня будто огнём обжигает. – Что она никогда о себе не думала, что ты теперича о себе да о родне, сыночке своём позабыла вовсе…