Он был… прекрасен. И ужасен. Живое оружие.
Я не могла отвести взгляд. Каждый взмах его меча, каждое высвобождение магии отзывалось во мне глухой болью и странным облегчением. Он был жив. Он был здесь.
И в самый разгар битвы, когда он парировал удар двух солдат одновременно, он вдруг замер на мгновение. Его голова чуть повернулась, и его взгляд, будто сквозь дымку боя и невидимую завесу реальности, устремился прямо туда, где стояла я. Он не мог меня видеть, но… почувствовал. Я это знала. Так же, как и он.
Наши взгляды встретились сквозь войну и пространство. В его глазах я прочла не удивление, а… подтверждение. Как будто он искал меня и наконец нашел.
В этот миг один из его офицеров, отбив атаку, крикнул ему, пробиваясь сквозь шум сражения:
— Принц Каэлен! Правый фланг прорван, нужна поддержка!
Воздух вырвался из моих легких, словно от удара.
Принц.
Слово повисло в моем сознании, тяжелое и неоспоримое. Не просто солдат. Не просто чиновник. Принц. Сын императора Садириз. Тот, кто по рождению был обречен на трон, на политику, на жизнь, которую я так презирала.
Все встало на свои места. Его властные манеры. Его знание придворных интриг. Та легкость, с которой он говорил об «империи». Его нежелание раскрывать все карты. Он не просто скрывал свое прошлое. Он скрывал свое будущее.
Битва вокруг него стихла. Отряд Парадиза был разбит. Он стоял среди дыма и тел, его грудь тяжело вздымалась, и он все еще смотрел в мою сторону. Теперь в его взгляде читалась не просто уверенность, а вызов. И вопрос.
Но я уже отступала вглубь Подпространства, позволяя теням унести меня прочь.
Он был принцем. А я — ведьмой из леса, которая осмелилась взять его в любовники и затем вышвырнула его, как ночную забаву.
Теперь между нами лежала не только его воля и моя гордость. Теперь между нами лежала целая империя.
Глава 31
Боль пришла не внезапно, а накатывала волнами, как прилив, предсказуемая и неотвратимая. Я знала, что день близок. Лес затих в ожидании, а дом обволакивал меня теплом, словно гигантская птица, готовящаяся согреть под крылом птенца.
Когда начались схватки, я ушла в самую глубь дома — в комнату, где когда-то сушила самые редкие и сильнодействующие травы. Теперь здесь, на мягком ложе из мхов и шкур, принесенных Лешим, мне предстояло подарить жизнь.
Боль была огненной, разрывающей. Я, видевшая века и знавшая все о смерти, впервые столкнулась с чудом рождения. И это было страшно. Я кричала, вцепляясь в корни, что оплетали стены, и они отвечали мне, сжимаясь в такт схваткам, принимая мою боль.
И вот, в кульминации муки, раздался первый крик. Пронзительный, чистый, полный жизни.
Тишина, последовавшая за ним, была оглушительной.
Акушерка-кикимора, вся перепачканная, торжественно подала мне крошечное, сморщенное существо. Оно было красно-фиолетовым и неистово вопило, сжимая крохотные кулачки.
— Девочка, Эви, — прошептала Шелёпка, сияя во всю свою болотную рожицу. — Очень громкая!
Я взяла дочь на руки. Дрожала не только я — дрожали мои пальцы, дрожал воздух вокруг. Ее кожа была невероятно нежной, горячей. Она утихла, почувствовав мое прикосновение, и открыла глаза.
И я увидела их. Глаза цвета весенней листвы. Мои глаза. Но в их глубине плясали искорки, которых не было даже у меня. И в тот же миг пространство вокруг нас дрогнуло. Пылинки в луче света замерли, свеча на столе погасла и снова зажглась, а по стене пробежала рябь, будто от брошенного в воду камня.
Она не просто видела мир. Она уже меняла его, сама того не ведая.
— Аэлина, — прошептала я, прижимая ее к груди. Имя пришло само, как шепот предков в крови. «Солнечный свет».
Что-то во мне, старое и окаменелое, растаяло в тот миг. Вся моя ярость, вся гордость, вся боль — все это вдруг стало ничтожно малым перед этим хрупким комочком жизни. Я, Эветта Лунденс, всегда державшая дистанцию со всем миром, была безнадежно, безоговорочно влюблена.
Дни слились в недели, наполненные странной, новой рутиной. Я, никогда не испытывавшая потребности о ком-то заботиться, ловила себя на том, что пою колыбельные. Мои пальцы, привыкшие к магическим жестам и сбору ядовитых кореньев, с невероятной нежностью пеленали это маленькое тельце.
Аэлина росла не по дням, а по часам. И ее способности проявлялись все ярче. Она видела духов — Шелёпка была в восторге, когда младенец впервые потянулся к ней с лепетом. Она могла случайно переместить погремушку через всю комнату, когда сильно расстраивалась. Однажды я нашла ее мирно спящей в воздухе, в полуметре от колыбели, в коконе из тихо вибрирующего пространства.
Именно тогда я поняла, что мои старые гримуары, написанные для могущественной, но одинокой волшебницы, ей не подойдут. Ей нужна была иная книга. Живая.
Я взяла чистый фолиант, чьи страницы были сделаны из спрессованных лепестков, а переплет — из живой древесины. И я начала писать. Не сухие заклинания, а истории. О том, как договариваться с духом ручья. Как чувствовать боль дерева. Как мягко, не ломая, сгибать пространство. Я вплетала в текст свою магию, чтобы книга откликалась на прикосновение дочери, подстраивалась под ее силу, росла вместе с ней.
Сидя с ней на руках, я шептала строки будущего гримуара, и Аэлина смотрела на меня своими бездонными зелеными глазами, будто понимая каждое слово.
Иногда, в редкие тихие минуты, глядя на ее светлые, еще редкие волосы, я вспоминала другое лицо. Суровое, со шрамом. И в груди сжималось от странной смеси благодарности и боли. Он дал мне это чудо. И он никогда его не узнает.
Но однажды ночью, качая дочь, я поняла: Аэлина — не его часть и не моя. Она — нечто совершенно новое. И мой долг — не спрятать ее от мира, а подготовить его к ее приходу.
Глава 32
Аэлине исполнилось три месяца, когда я впервые попыталась провести настоящий урок. До этого все было интуитивно: я пела ей старые колыбельные на языке стихий, позволяла ей трогать кору пробуждающихся деревьев, брала с собой на прогулки, чтобы она чувствовала ритм леса.
Но в тот день я усадила ее на мягкий мех перед камином и открыла «живой» гримуар. Книга отозвалась на ее присутствие — страницы чуть шевельнулись, а на переплете распустился крошечный серебристый бутон.
— Смотри, малышка, — прошептала я, проводя рукой над страницей. — Это — приветствие.
Я не произносила заклинания. Я просто представила себе тепло очага, уют комнаты, любовь, что наполняла мое сердце. И буквы на странице засветились мягким золотистым светом.
Аэлина протянула пухлую ручку и тронула страницу. И случилось невероятное. Свет не просто заиграл ярче — он оторвался от пергамента и закружился в воздухе, превратившись в рой теплых, мерцающих огоньков. Они танцевали вокруг ее пальцев, и она заливисто рассмеялась, пытаясь поймать их.
Это был не контролируемый акт магии. Это была ее pure, ничем не сдерживаемая радость, материализовавшаяся в ответ на мое чувство.
Следующий «урок» вышел сам собой. В комнату влетела Шелёпка, вся взбудораженная какой-то болотной историей. Аэлина, увидев ее, обрадовано агукнула. И в тот же миг кикимора, уже открывшая рот, чтобы что-то сказать, внезапно замолкла. Ее глаза округлились, а изо рта вырвался… пузырь. Прозрачный, переливающийся пузырь, в котором застыли невысказанные слова.
Шелёпка хлопнула себя по лицу ладошками, пытаясь его лопнуть. Аэлина смотрела на это с восторгом.
— Видишь? — сказала я, стараясь сохранять серьезность, хотя углы губ предательски подрагивали. — Слова имеют силу. Иногда их лучше держать при себе.
Я аккуратно лопнула пузырь пальцем. Шелёпка фыркнула и тут же прочирикала:
— А она всегда будет так делать?
— Надеюсь, что нет, — ответила я, глядя на дочь, которая уже с интересом наблюдала за пылинками в солнечном луче. — Но, похоже, у нее свое представление о юморе.