— Он фиолетовый! — объявила она, и бутон послушно окрасился в сиреневый оттенок.
— Фиолетовый не является утвержденным цветом в имперской палитре, — сухо заметил Кассиан.
— Зато он цвет королевской власти и магии, — раздался голос с галереи. Ирида спускалась по лестнице, одетая в нечто струящееся и явно нарушающее все имперские дресс-коды. — Но вы, конечно, предпочли бы какой-нибудь… грязно-серый. Цвет прагматизма и тоски.
Кассиан даже бровью не повел.
— Прагматизм построил империю.
— А тоска свела в могилу множество душ, — парировала мама, подходя к клумбе. — Смотри, бусинка, вот этот упрямый камень. Он пролежал здесь сто лет и ни разу не улыбнулся.
Аэлина присела рядом, серьезно рассматривая булыжник.
— Он грустный?
— Нет, милая. Он просто забыл, что может быть чем-то другим. — Ирида бросила многозначительный взгляд на Кассиана. — Некоторые вещи нуждаются в напоминании.
Император наблюдал за ними с тем же выражением, ским изучал тактические карты. Внезапно он поднялся и подошел к Аэлине.
— Девочка. Ты можешь показать мне что-нибудь… полезное?
Аэлина нахмурилась, обдумывая вопрос. Затем ее лицо озарилось.
— Я могу попросить ветер принести тебе цветок!
Она протянула руку, и через мгновение легкий ветерок донес до Кассиана алый лепесток розы. Он поймал его своими императорскими пальцами, привыкшими сжимать лишь рукоять меча или скипетр.
— Это… неэффективно, — произнес он после паузы.
— Зато красиво, — сказала Аэлина.
— Зато красиво, — повторила Ирида, и в ее голосе прозвучало удовлетворение. — Видишь, даже ты можешь научиться. Пусть и с трудом.
Кассиан разжал пальцы, и лепесток упал на землю. Но я заметила, как его взгляд на секунду задержался на нем.
— Красота не защищает от врагов, — сказал он.
— А каменная маска на лице не делает тебя сильнее, — мягко ответила Ирида. — Она просто делает тебя одиноким.
Они снова замерли в немом противостоянии — император и ведьма, порядок и хаос, камень и ветер. Аэлина, потеряв к ним интерес, уже шепталась с колибри, уговаривая ее спеть для «серьезного дяди».
— Папа говорит, ты очень важный, — обратилась она вдруг к Кассиану. — Значит ли это, что ты можешь приказать солнцу встать раньше? Я не люблю рано вставать.
Папа? У меня слюна в горле застряла. Я закашлялась. Она Каоэла называет папой? Откуда она узнала. Вот болотная кикимора, давно нужно поговорить с дочерью.
Уголки губ Кассиана дрогнули. Всего на миллиметр. Вот, даже он в курсе…
— Нет. Даже я не могу этого сделать.
— Жаль, — вздохнула Аэлина. — А то бы я попросила тебя.
Ирида рассмеялась — серебристым, колокольчиковым смехом, который, казалось, заставил вибрировать даже воздух. Император перевел на нее странный взгляд. Уж не понравилась ли ему моя мамочка? Вот было бы интересно понаблюдать за этим действом.
— Наконец-то нашелся человек, которого не впечатляют твои титулы. Добро пожаловать в мир настоящей власти, ваше величество. Гораздо сложнее приказать ребенку, чем армии.
Кассиан посмотрел на Аэлину, затем на Ириду, и на его лице появилось новое выражение — не гнев, не раздражение, а нечто вроде усталого понимания.
— Кажется, — произнес он, обращаясь ко мне, — ваш… сад… требует большего внимания, чем я предполагал.
— О, это не сад, — улыбнулась я. — Это джунгли. И если вы хотите в них выжить, вам придется научиться понимать их язык.
Он кивнул, и в его глазах мелькнула тень чего-то, что через много лет, возможно, станет улыбкой. Первый урок был усвоен. Впереди ждали еще сотни.
Глава 63
Последние несколько дней резиденция напоминала муравейник, в который ткнули палкой. Присутствие Императора, чей взгляд буравил стены, и моей матери, чье присутствие эти стены игнорировало как досадную помеху, создавало невыносимое напряжение. Но худшее было в другом. Худшим было молчаливое, неумолимое притяжение между мной и Каэленом.
Оно витало в воздухе, ощутимое, как запах грозы перед дождем. Каждый случайный взгляд, каждое мимолетное прикосновение, когда мы передавали друг другу документы или координировали перемещения Аэлины между двумя «опекунами», било током. Наша магия, единожды сплетенная, теперь вела себя как единый организм. Стоило ему войти в комнату, как моя кожа покрывалась мурашками, а воздух вокруг начинал слабо вибрировать.
В тот вечер мы остались одни в его кабинете. Отголоски дневных споров между Кассианом и Иридой все еще висели в воздухе. Каэлен стоял у окна, спиной ко мне, его плечи были напряжены.
— Довольно, Эветта.
Его голос был тихим, но в нем звучала сталь, готовая сломаться. Я перестала перебирать бумаги на столе.
— Довольно чего?
— Игр. Умолчаний. — Он резко повернулся. Его глаза горели холодным огнем. В них читалась ярость, обида и… боль. — Я не слепой. Я чувствую это. Каждый раз, когда я рядом с ней… и с тобой.
Он сделал шаг ко мне. Пространство между нами сжалось, зарядившись той самой энергией, что едва не разрушила его кабинет.
— Она моя дочь, — это не был вопрос. Это был приговор. — Скажи это.
Я держала его взгляд, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Лгать было бесполезно. Наша магия была самой честной частью этого хаоса. Она кричала правду громче любых слов.
— Да, — выдохнула я. Голос звучал хрипло. — Аэлина — твоя дочь.
Что-то в его лице дрогнуло. Гнев сменился чем-то более сложным, более уязвимым.
— Пять лет, — прошептал он. — Ты скрывала это от меня пять лет.
— А что я должна была сделать? — в моем голосе зазвучала привычная защитная колкость. — Написать официальное прошение в имперскую канцелярию? «Уважаемый принц Каэлен, имею честь уведомить вас о успешном завершении миссии по продолжению моего рода»?
— Ты должна была сказать мне! — он резко сжал кулаки, и по комнате пробежала волна магии, заставив дрожать свечи в подсвечниках. — Я имел право знать!
— Какое право? — я встала, подходя ближе. Нас разделяло всего пару шагов. — Право записать ее в очередной имперский реестр? Право превратить ее в пешку в твоих политических играх? Мой род, Каэлен, всегда жил так. Мы сильны, мы независимы. И у нас рождаются только девочки. Ты был… — я запнулась, подбирая слово.
— Что? — его голос прозвучал прямо над моим ухом. Он приблизился так, что я чувствовала исходящее от него тепло. — Удобрением? Средством для достижения цели?
— Мимолетной страстью! — выпалила я, и это прозвучало грубее, чем я хотела. — Яркой вспышкой, после которой каждая из нас ушла в свою сторону. Так было всегда. Это ничего не значит.
— Ничего не значит? — он схватил меня за запястье. Его прикосновение обожгло, но не болью. Это был шок пробудившейся связи. — Ты чувствуешь это так же, как и я. Наша магия… она кричит друг к другу. Ты лжешь себе, Эветта.
Его взгляд приковал меня к месту. В нем бушевала буря — гнев, боль, невысказанные вопросы и то самое влечение, что мы тщетно пытались похоронить пять лет назад. Оно вернулось, умноженное на силу нашей общей крови, на нашу дочь, что спала этажом выше.
— Это ничего не изменит, — прошептала я, но в моем голосе уже не было прежней уверенности.
— Все уже изменилось.
И он поцеловал меня.
Это не было нежностью. Это было сражение. Столкновение двух воль, двух яростей, двух одиноких сердец, слишком долго носивших свои доспехи. Его губы были требовательными, почти жестокими, а мои отвечали им с той же яростью. Это был поцелуй-обвинение, поцелуй-наказание, поцелуй-признание.
Я вцепилась пальцами в его мундир, чувствуя, как магия вырывается из-под контроля. Воздух заискрился, бумаги взлетели со стола, закружившись в безумном вихре. Мы были эпицентром бури, которую сами же и создали.