Когда мы наконец оторвались друг от друга, дыхание сбилось, а губы горели. Он прижал лоб к моему, и его глаза были темными безднами, полными той же растерянности, что и мои.
— Ничего не значит? — повторил он хрипло.
Я не нашлась что ответить. Потому что это значило всё. И это было страшнее любой битвы, любой инквизиции, любой империи. Это была правда, от которой нельзя было убежать.
Глава 64
Воздух в кабинете все еще вибрировал, наполненный заряженными частицами нашей магии и горечью признания. От его поцелуя на губах осталось жгучее воспоминание, а в душе — сокрушительная пустота. Я отстранилась, пытаясь вернуть себе способность дышать и думать.
— Это ничего не меняет, Каэлен.
Мой голос прозвучал чужим, плоским, лишенным той ярости, что кипела в груди.
Он смотрел на меня, его дыхание все еще было сбившимся, а в глазах бушевала буря. Но теперь к ней добавилось нечто новое — решимость.
— Ты не можешь серьезно так говорить. После всего… После того, что только что было между нами.
— Именно поэтому я так говорю! — голос сорвался, выдавая отчаянную дрожь, которую я тщательно скрывала. — Это… это была ошибка. Всплеск эмоций. Старая рана, которая загноилась. Но наше будущее не изменилось от одного поцелуя.
Я отвернулась, подходя к тому самому окну, где он стоял несколько минут назад. За стеклом лежала его империя — упорядоченная, холодная, предсказуемая. Все, чего не было в моей жизни.
— Мой род веками жил по своим законам. Мы — остров. Сильный, независимый. Мы рожаем дочерей, воспитываем их в силе и свободе, и мы не нуждаемся… — я сглотнула ком в горле, — в мужчинах, чтобы выжить. Ты был исключением. Всплеском. Но не правилом.
— Аэлина… — начал он, и в его голосе прозвучала боль.
— Аэлина — моя дочь! — я резко обернулась. — И она будет жить так, как жили все женщины моего рода. Свободной. Не прикованной к имперскому трону, не обязанной следовать чужим протоколам! Я не позволю загнать ее в эти золотые клетки!
— Я не предлагаю клетку! — он шагнул ко мне, его лицо исказилось от гнева и отчаяния. — Я предлагаю ей отца! Я предлагаю ей защиту целой империи!
— А я предлагаю ей самое главное — себя! И знание того, что она никому не принадлежит, кроме самой себя!
Мы стояли, тяжело дыша, снова по разные стороны баррикады. Но на этот раз баррикада проходила не между ведьмой и принцем, а между двумя возможными будущими для нашей дочери.
Я выпрямилась, собирая вокруг себя остатки самообладания, как плащ.
— Мы останемся здесь ровно до тех пор, пока не решим проблему с Парадизом. Пока не убедимся, что Аэлине больше не угрожает опасность от их фанатиков. А затем… затем мы уйдем.
Слова повисли в воздухе, холодные и окончательные, как приговор.
Каэлен смотрел на меня, и я видела, как в его глазах гаснет последняя искра надежды. Его лицо снова стало маской имперского принца — непроницаемой и суровой.
— Ты бежишь, Эветта. Бежишь от меня. От нас. И прикрываешь это древними традициями твоего рода.
— А ты пытаешься приковать нас к себе, прикрываясь долгом и заботой, — парировала я. — Может, мы оба правы. А может, оба ошибаемся. Но это мое решение.
Я обошла его и направилась к двери. Рука уже лежала на ручке, когда его голос остановил меня. Тихий, но полный неотменимой воли.
— Я не позволю тебе просто уйти. Не во второй раз.
Я не обернулась.
— Это не твое решение.
И вышла, оставив его одного в комнате, где воздух все еще был наполнен эхом нашего страстного поцелуя и горьких слов. Мы заключили новое перемирие. Хрупкое, как стекло, и обреченное, как наша любовь. Мы будем вместе сражаться с общим врагом. А потом… потом нас ждало прощание. И на этот раз — навсегда.
Глава 65
Весть примчалась с наступлением сумерек, холодная и неумолимая, как имперский курьер. Парадиз активизировался. Не просто шпионы или отравленный мед — настоящая армия, собиравшаяся у границ. Цитадель фанатиков пробудилась, и ее взгляд был устремлен на нас.
Император Кассиан, получив донесение, превратился в живое воплощение бури. Его приказы рубили воздух, как клинки.
— Каэлен. Со мной. Немедленно.
Он даже не взглянул в нашу сторону. В его мире, мире стратегий и войн, не было места ведьмам и девочкам, пусть даже именно они были причиной всей этой суматохи. Каэлен встретился со мной взглядом — короткий, емкий взгляд, в котором было всё: тревога, предчувствие разлуки и то невысказанное, что висело между нами с того поцелуя. Затем он кивнул, его лицо застыло в привычной маске солдата, и он последовал за отцом. Резиденция погрузилась в гулкую, напряженную тишину, нарушаемую лишь мерными шагами стражи.
Я нашла их в зимнем саду. Ирида, невозмутимая, как всегда, дорисовывала магическим росчерком на лепестке орхидеи забавную улыбку. Аэлина сидела рядом, обняв колени, и смотрела в стеклянную стену, за которой сгущались сумерки.
— Ну что ж, — Ирида отложила цветок. — Похоже, мужчины опять собираются пошуметь саблями и покричать. Утомительно. И как всегда, некстати. Я как раз нашла здесь один восхитительный сорт чая.
— Мама, — я села рядом с дочерью, чувствуя тяжесть в груди. — Положение серьезное. Армия Парадиза — это не шутки.
— Армии, дорогая, — она взмахнула рукой, — имеют дурную привычку топтать ногами то, что можно было бы просто обойти. Зачем сражаться с муравейником, если можно просто перешагнуть через него?
Она посмотрела на меня, и в ее глазах вспыхнули те самые искры, что помнят драконов и сотрясения миров.
— У нас есть выход. Мы уходим. Сейчас же. Пока эти… солдатики… меряются силами, мы будем пить тот самый чай в моем саду, в мире, где нет ни Парадиза, ни Садириза, ни этих вечных сквозняков.
Мое сердце екнуло. Бегство. Быстрое, чистое решение. Спасение для Аэлины. Именно так всегда поступал наш род. Уходили в тень, пережидали бурю, сохраняя свою сущность нетронутой. Это было разумно. Это было правильно.
— Она права, солнышко, — я мягко обняла Аэлину. — Мы можем уйти туда, где тебе ничего не будет угрожать. Это ненадолго.
Аэлина повернула ко мне свое серьезное личико. Ее зеленые глаза, мои глаза, смотрели на меня без тени сомнения.
— Нет, — тихо, но четко сказала она.
Ирида замерла с полуулыбкой на губах. Я почувствовала, как у меня перехватило дыхание.
— Что… нет, милая? — переспросила мама, прищурившись.
— Я никуда не уйду, — повторила Аэлина. — Мы не можем уходить. А то папа будет один. Он останется тут, где все страшное, и будет грустить. А я не хочу, чтобы он грустил.
Тишина повисла в воздухе, густая и ошеломляющая. Я смотрела на свою дочь, на это хрупкое существо, которое вдруг выросло в нечто большее, чем просто ребенок. Она была не просто моей дочерью, дочерью моего рода. Она была его дочерью. И в ее душе жила верность, чуждая всем нашим многовековым традициям бегства.
Ирида медленно опустила свою невидимую кисть. Ее взгляд, всегда полный насмешки и превосходства, стал пристальным и… заинтересованным.
— Ну что ж, — произнесла она наконец, и в ее голосе прозвучало нечто новое — уважение. — Кажется, в нашем роду завелась новая традиция. Цепляться за тех, кто, по идее, должен быть временным явлением.
Я не могла вымолвить ни слова. План, такой ясный и логичный, разбился о простые слова ребенка. Мы не можем уйти, потому что папа будет грустить. В этой детской логике было больше правды, чем во всех наших взрослых рассуждениях о безопасности и традициях.
Аэлина стала нашим якорем. Она приковала нас к этому месту, к этому человеку, к этой надвигающейся войне. Не силой, не магией, а простым, безжалостным детским «не хочу, чтобы он грустил».
Ирида вздохнула, но в ее вздохе слышалось скорее восхищение, чем раздражение.
— Что ж, раз мы остаемся… — она окинула взглядом сад, и ее глаза сузились. — … значит, придется сделать эту крепость чуть более… гостеприимной. На всякий случай.