Еще раз повернули направо и остановились перед забором из штакетника.
Людмила перекинула руку через забор и звякнула щеколдой.
Скрипнув, отворилась калитка.
— Проходите, — сказала Людмила.
— Собаки нет? — осторожно спросил Алтынник.
— Нет, — сказала Людмила. — В прошлом годе был Тузик, так брат его из ружья застрелил.
— За что же? — удивился Алтынник.
— Ружье новое купил. Хотел проверить.
— И не жалко было?
— Кого? — удивилась Людмила.
— Да Тузика.
— Так это ж собака.
Маленьким кулачком в шерстяной варежке долго она колотила в закрытую дверь, потом, утопая в свежем сугробе, пролезла к окну. Качнулась в сторону занавеска, показалось расплывающееся в темноте чье-то лицо.
— Мама, откройте, — негромко сказала Людмила.
За окном вспыхнул электрический свет. Послышались негромкие, но тяжелые шаги, дверь распахнулась, и на пороге появилась крупная старуха в валенках, в нижней полотняной рубахе. В руке она держала зажженный китайский фонарик.
— Проходите, — еще раз сказала Людмила Алтыннику и сама пошла вперед, показывая дорогу. Старуха, посторонившись, светила фонариком. Тускло сверкнули коромысло и ведро, развешанные на стенах. В нос ударил запах квашеной капусты.
Пройдя через сени, Алтынник очутился в комнате, жарко натопленной и освещенной лампочкой без абажура.
Он поставил чемодан у порога и нерешительно топтался, осматриваясь.
— Раздевайтесь, — предложила Людмила и сама подала пример. Размотала пуховый платок и сняла пальто с серым воротником из искусственного каракуля. Теперь на ней было темное шерстяное платье с глубоким вырезом. Алтынник посмотрел на нее и вздохнул. Там, на перроне, он, пожалуй, ошибся. Карточка была не десятилетней давности, а постарше.
Он повесил шинель на гвоздь возле двери и расправил под ремнем гимнастерку.
Вернулась старуха, положила на табуретку фонарик.
— Мама, познакомьтесь, — сказала Людмила.
Старуха вежливо улыбнулась и протянула Алтыннику черную искривленную руку.
— Иван Алтынник, — громко сказал Иван.
— Чудна́я фамилия, — не называя себя, покачала головой старуха.
— Чего же в ней чудного? — обиделся Алтынник. — Фамилия самая обыкновенная, происходит от слова «алтын». Слыхала такое слово?
— Нет, не слыхала, — отказалась старуха.
— Как не слыхала? — изумился Алтынник. — Алтын, в старое время деньги такие были.
— Эх, милый, — вздохнула старуха. — У нас денег не то что в старое время, а и теперь нету.
— Полно вам прибедняться, — возразила Людмила. — Живем не хуже людей. Ваня, наверное, маланец. Правда, Ваня? — она повернулась к Алтыннику и улыбнулась.
— Кто-кто? — не понял Алтынник.
— Маланец.
— Угу, маланец, — согласился Алтынник, чтобы не спорить, хотя все же не понял, что это значит.
— Ох-хо-хо, — вздохнула старуха и, скинув валенки, полезла на печку.
Положив руки в карманы, Алтынник прошел по комнате, осмотрелся. Комната была самая обыкновенная деревенская. Ведра с водой на лавке возле двери, тут же рукомойник, дальше на стене портрет Кагановича, под ним рамочка с налезающими одна на другую фотографиями. Красноармеец в довоенной форме с треугольничками на петлицах, старик в очках, ребенок на столе голый, масса каких-то людей группами и в одиночку, и среди них кое-где Людмила. Была здесь и та фотография, которую знал Алтынник, и другие, последнего времени. Прислала бы Людмила одну из последних, сейчас бы Алтынник уже обнимался на перроне с хроменькой Наташей.
Продолжая осмотр, наткнулся он на косо повешенное полотенце, где была вышита плоская девушка в трусах, лифчике и с одним глазом. Девушка лежала, задрав ноги, на животе и держала в руках что-то, похожее на раскрытую книгу. Подпись под картиной гласила: «На курортах». Алтынник отступил на шаг и прищурил сперва один глаз, потом другой.
— Вы вышивали? — спросил он уважительно.
— Я, — скромно сказала Людмила.
— Ничего, — оценил он. — Так это вообще… — Он подумал, но нужного определения не нашел и махнул рукой.
Без интереса скользнул взглядом по темной иконе в углу — религиозные предрассудки не уважал, сквозь полуоткрытую дверь заглянул в горницу, но там было темно. Тут ему послышалось чье-то посапывание за выцветшей ситцевой занавеской, отделявшей пространство между печью, куда залезла старуха, и дверью.