— Как пожелаешь!
Гийом машинально отвернулся и взглянул на двух девушек. Мадемуазель де Монтандр усадила свою подругу в глубокое кресло, а сама устроилась на стульчике у камина, по-прежнему не выпуская ее рук из своих. Наконец он мог подробно разглядеть дочь Рауля де Нервиля, предполагая найти в ней сходство с отцом. Но она почти не была на него похожа. Не обладая особой красотой, она была весьма интересна: чудесный лоб, казавшийся для женщины слишком высоким; густые черные волосы, собранные без всякого кокетства; рот с более полными, чем у отца, приятными губами, правда, несколько неловкий, но все же довольно милый. Замечательны были серые глаза, но они, не зная покоя, как у встревоженного зверя, беспрестанно двигались под закругленной бахромой ресниц. Она была довольно высока, тонка, почти худа, с девичьей грудью, скрытой под декольте монашеского платья, освеженного кружевом, которое уступало в белизне ее бледной нежной коже. Во всем ее облике было что-то изголодавшееся… Но несмотря на удрученную позу, в девушке совершенно не чувствовалось вялости. Скорее напротив, в ней угадывалась глубоко затаившаяся энергия. Рядом с цветущей в своем блистательном наряде пухлой подругой Агнес де Нервиль выглядела так, словно принадлежала к другому миру.
— Настоящая дикая кошка! — заключил Тремэн, которого влекло к женщинам стройным, но не таким агрессивным.
Феликс вывел его из задумчивости.
— О чем ты мечтаешь? Наша хозяйка уже дважды делала нам знаки. Клянусь, ты, кажется, увлекся этой юной приставучкой в зеленом платье? И что ты в ней нашел?
— Ну… некоторое очарование. В ней много свежести, веселья, и она приветлива. Не говоря уже о том, что она вовсе не дурна. Она мне напоминает букет цветов, перевязанный лентой…
— Тьфу ты! Что за увлечение? Да ты влюблен?
— Я? Вовсе нет. Зато на твоем месте я потрудился бы заинтересоваться ею поближе.
— Ты шутишь, что ли? Такой болтушкой?.. Черт меня побери, если я когда-нибудь…
— Полно, полно! Не клянись, сын мой! И последуй моему совету. Это в твоих интересах.
— Да почему же, наконец?
— Потому что она только что мне призналась, что ты — ее избранник и что она решила, что замуж выйдет только за тебя!.. А теперь пошли! Побросаем немного золота на ветер!
Было похоже, что в Валони твердо усвоили версальские привычки, так как помимо несколько компаний, игравших в вист, за самым просторным столом собирались любители более острых ощущений и играли в фараон, где основное значение имеет азарт. Все знали, что король Людовик XVI терпеть не мог эту игру и запретил ее во дворце, но что королева увлекалась ею в своем замке Трианон, прекрасно зная, что нарушает его волю. Все, кто желал следовать моде, не колеблясь выбирали между королевскими особами, между мудростью и безумием. Правда, ставки в доме Меснильдо были весьма скромны. Одно из возможных оправданий…
К своему удивлению, Тремэн увидел, как господин де Нервиль усаживается на место «банкира», в то время как другие согласились на роль «понтеров». Среди них был глубокий старик, похожий на оживший портрет в древнем парике, одетый в роскошное платье из переливающегося, с золотистым глянцем шелка, с морщинистыми руками, наполовину упрятанными в кольца и малинские (Малин — город в Бельгии, славится своими кружевами. — Прим, перев.) кружева его манжет. Он устраивался с блаженной улыбкой, обнажавшей редкие испорченные зубы, никак не желавшие расстаться со своим хозяином. С длинного, покрасневшего от слишком частых возлияний носа регулярно свешивалась прозрачная капля, которую он поспешно смахивал кружевным платком, благоухающим мускусом и вербеной.
Стоя в нескольких шагах от стола, за который он только что с учтивым жестом отказался присесть, Гийом зачарованно глядел на старика и решил тихонько спросить о нем у Феликса.
— Это что за древность?
— Если не ошибаюсь, барон д'Уазкур. И впрямь древность, как ты говоришь, ведь ему больше восьмидесяти, но весьма богат…
— И оттого Нервиль так рассыпается в любезностях? Молодые люди, судя по всему, прекрасно понимали друг друга, смеялись и шутили, не забывая при этом почаще чокаться бокалами с шампанским. Партия началась, и удача сразу же улыбнулась графу. Карты слушались его пальцев с какой-то особой грацией, и фортуна явно отворачивалась от барона, но его веселое настроение ничуть не портилось. Банкир придвинул к себе несколько луидоров, после чего взглянул на двух друзей.
— Ну что, господа индусы, попытаете счастья? Или вы вернулись из Голконды с пустыми карманами?
Вместо ответа Гийом бросил на стол несколько монет, проиграл их и глазом не моргнув, бросил еще и на сей раз выиграл, но не потрудился забрать деньги.
— Так что же, — проговорил Нервиль, придвигая к нему, золото, — о чем вы задумались? Это ваше…
— Такой мизер?.. Я думаю, бедняки госпожи дю Меснильдо будут счастливы получить мелочь…
— Мелочь?..
С нескрываемым изумлением Нервиль заглянул в узкое, словно вырезанное из старого дерева лицо и, наконец, улыбнулся.
— С вами приятно играть, господин индус! Если пожелаете сыграть партию в более… узком кругу, дайте мне знать…
Тем временем его нетерпеливые пальцы уже тянулись к сверкающей горстке монет, но на нее быстро легла крупная, энергичная рука Гийома…
— Я сказал, для бедных, граф! Вы едва ли к ним отнесетесь…
Он проворно собрал монеты и с глубоким поклоном вручил их приближавшейся хозяйке дома. Она ответила ему благодарной улыбкой.
— Вы очень рискуете, господин Тремэн. Некоторые из наших милосердных душ могут поддаться искушению и постучат к вам в дверь!
— Если они явятся с вашего позволения, сударыня, они могут быть уверены в том, что я их не разочарую. А теперь могу я просить вашего разрешения удалиться?
— Как, уже? — проговорила она с недовольной кокетливой гримасой. — Вам наскучило наше общество?
Наклоняясь над протянутой рукой в бриллиантах, он прошептал:
— Надеюсь, вы так не считаете? Если бы, кроме вас, тут никого не было, я так задержался бы, что вам, пришлось бы меня прогонять…