Мальчик опять замотал головой, кусая пирог.
– Там ты будешь представлять мальчика, а я – твою маму. А потом мы придем сюда и пообедаем. Хорошо?
– Хорошо, – ответил Гус.
– Ну вот и договорились, – сказала Энни, радуясь, что хотя бы в общих чертах разъяснила ему, чего от него хотят.
В студии Изабель с утра пребывала в расстроенных чувствах, так и не решив, как ей следует поставить мальчика.
– Мальчишки, – бормотала она. – Опять мальчишки, черт бы их побрал… Где ты запропастилась? – набросилась она на Энни. – Как тебя зовут, молодец?
– Гус, мэм, – пискнул малыш и втянул голову в плечи.
– Что это с ним? – спросила Изабель. – А он часом не болен?
– Мэм, он просто стесняется.
– Говорю тебе, он нездоров. Ну ладно. Присматривай за ним получше.
Мальчик отступил назад и нахохленным воробьем прижался к треноге.
– Что-то он мне не нравится – не могу объяснить почему, – Изабель поморщилась. – Не вернуть ли нам Аделину? Он какой-то…
– Чувствительный к несовершенству мира, – подсказала Энни.
Изабель взглянула на Энни, потом снова внимательно посмотрела на мальчика, но и на этот раз не заметила в нем ничего для себя привлекательного.
– Знаешь, мне пришла в голову мысль сделать серию работ с тобой и Иисусом в разном возрасте. Но только – чем старше будет Иисус, тем больше ты будешь походить на его любовницу, а не на мать.
Изабель фыркнула.
– А вот теперь у нас будет чахоточный Христосик.
– Вы зря беспокоитесь, мэм, – возразила Энни. – Все будет отлично.
Не в силах придумать ничего нового, Изабель сфотографировала Энни с Гусом в той же позиции, в какой она снимала ее с Аделиной. Вопреки ожиданиям мальчик оказался очень послушным и сообразительным и выполнял все требования Изабель беспрекословно и быстро. «Вот прирожденный слуга» – подумала Энни, наблюдая за ним. – Пройдет положенное время, он подрастет и станет камердинером в доме Изабель».
После сеанса Энни повела мальчика на кухню, а Изабель осталась в студии. Последнее время она не хотела видеть Эльдона. И поэтому отказалась от совместных обедов в столовой. Еду ей приносила прямо в студию кухарка, но Изабель подчас не проглатывала и куска. Сейчас она хотела напечатать одну из сегодняшних фотографий – оценить свою новую модель.
Гус получился неожиданно хорошо. Его худоба смотрелась как изысканная утонченность, а глаза были полны томным чувством.
– Ты была совершенно права, Мэри, – сказала Изабель Энни, когда та вернулась в студию. – Он вышел совсем неплохо.
– Вы назвали меня Мэри, мэм. – Энни подумала, что ослышалась.
– Буду пока называть тебя Мэри. И все время, не снимая, носи плащ. Это чтобы тебе было легче вжиться в образ. И мне это поможет ставить композиции.
Когда Энни появилась на Портмен-сквер, миссис Гилби заявила: «В этом доме были только Мэри и Джейн. Ты будешь Мэри».
– Я не хочу, мэм, – ответила Энни, закусив нижнюю губу:
– Прошу тебя, пожалуйста, – сказала Изабель. – Это только на время – пока мы будем делать эту серию работ. – Она ласково потрепала Энни по плечу.
На следующий день Изабель попросила Энни запереть мальчика в чулане.
– Я буду делать из него ангела, и мне нужно, чтобы у него во взгляде было выражение легкого отчаяния.
– В чулане? – Энни бросила взгляд на бледного ребенка в углу студии.
– Это лучшее средство. Я проверяла!
– Хорошо, что вы меня не запирали в чулане.
– С тобой это не нужно, Мэри!
Мэри. Это имя действовало на нее, как удар хлыста.
– Надолго? – спросила она.
– Часа на два.
– Два часа, – с сомнением произнесла Энни, вспомнив чулан, где запирала ее миссис Гилби.
– Подействует! Поверь мне! Иди сюда, Гус, сейчас Мэри отведет тебя в дом.
– Ты можешь изобразить легкое отчаяние во взгляде? – спросила его Энни, когда они вышли из студии.
– Что, мисс? – вытаращил глаза Огастес.
– Раз так, то надо будет потренироваться. Пойдем туда, где никто нас не увидит, – сказала Энни.
Она взяла малыша за руку и увела его на берег пруда.
– Ну вот, мы посидим здесь и потренируемся, пока ты не научишься изображать во взгляде легкое отчаяние. А потом мы вернемся к миссис Дашелл и скажем ей, что ты сидел в чулане.
– Зачем это, мисс? – удивился мальчик.
– Ах, если бы я сама это знала! – ответила Энни.
После часового сидения на берегу пруда на лице мальчика появилось выражение глубокой скуки, которое вполне могло бы сойти за искомое выражение легкого отчаяния.
– Ну вот и замечательно, – сказала Изабель, когда они вернулись в студию. – Как раз то, что надо! Ты не сердишься на Мэри?
– Нет, – ответил Гус.
Энни пообещала ему пирог с вареньем по окончании сеанса. Он думал теперь только об этом и готов был вытерпеть все, что угодно. Теперь пирог был для него целью, а все остальное – не более чем путем к этой цели.
– Понимаю, – кивнула Изабель, которой не нравилось, когда Энни на нее сердилась. – Разве ради того, чтобы создать настоящее произведение искусства, не стоит принести такие скромные жертвы?
– Я сама – произведение искусства, – ответила Энни.
Она уже почти не боялась Изабель.
– Мне идти к вам, мисс, или сесть на пол? – спросил Гус. – Я забыл, как глядеть! – вдруг переполошился он, решив, что теперь его обязательно лишат пирога.
В его взгляде появилось самое настоящее отчаяние.
– Отлично! – воскликнула Изабель, бросаясь к камере. – Стой там, где стоишь!
Когда через много лет Энни будет возвращаться мыслями в этот день, она уже не вспомнит ни свою обиду на Изабель за то, что она называла ее Мэри, ни то, как она приказывала ей запереть мальчика в чулане. Она забудет даже, каким прекрасным – ясным и солнечным – был этот день. Память Энни сохранит только ощущение бесконечного, всеобъемлющего счастья.
– Смотри на меня так, как будто любишь меня!
– Ангел – это очень хорошо, – сказала Энни, приспосабливая крылья из гусиных перьев к рукам Гуса.
– Это не значит, что я умер?
– Нет-нет! Ангелы – это такие крылатые духи, – объясняла Энни малышу. – Господь посылает их, чтобы они исполнили его волю, и они летят по небу, как птицы.
– Я большой! – Довольный ребенок взмахнул крыльями перед зеркалом. В таком обличье он вполне мог сойти за орла.
Они находились в спальне Эльдона, где было самое большое зеркало в доме. Мальчик мог увидеть себя в нем целиком.
– А как они одеты, мисс? – спросил он, разглядывая себя в зеркале. – Разве так, как люди?
– Резонный вопрос, – усмехнулась Энни. – Не знаю, что и ответить, – наверное, придется спросить у фотографа. Вот что – постой пока здесь и полюбуйся на себя, а я схожу к миссис Дашелл и спрошу, как надо тебя наряжать дальше.
Оставив малыша перед зеркалом, Энни спустилась вниз и вышла в сад.
В студии никого не было, и в этот сумрачный день она казалась холодной и пустой, слишком просторной для таких теплых композиций и к тому же слишком похожей на настоящий хлев. Похоже, корова действительно бы здесь не помешала – она бы очень удачно заполнила пустоту. Энни присела на скамью, которую Изабель, пытаясь создать новый антураж, переставила на середину помещения. Удивительно, насколько фотография, сама по себе статичная, зависит от участия в ней живых существ! На несколько мгновений воспоминания о проведенных здесь часах окутали ее теплым покровом. Тихий ветер голыми веточками деревьев легонько постучался в стекло стен. Энни подошла к фотографической камере, провела ладонью по деревянной крышке. Конечно, фотография не воспроизводит звуки, цвета, запахи… Она словно мистическое зеркало, которое отражает реальный мир, но само не принадлежит ему, находится вне его пределов.
Энни очнулась, не зная, сколько времени много или мало – пролетело, пока она предавалась этим мечтам и размышлениям. В доме ее ждал мальчик, и надо было поскорее разыскать Изабель. Энни вышла из студии и направилась к старому угольному погребу, где Изабель, должно быть, занималась проявкой фотографий.