Когда «Глазго», пошатываясь, отправился спать, поляк затеял спор о религии: «Я мусульманин». Он стал показывать на стаканах: «Это негр, это католик, это протестант, это мусульманин». Бог — один и тот же. Ему не нравятся английские шашки (в которые он проиграл) — то ли дело те, что на континенте. «Это несерьезно. Никакой стратегии». И он, расстроенный, бросил игру.
13 декабря.
Покидаем Белфаст. Опять снопы искр ацетиленовой сварки и голубой и зеленый свет от электросварки. Как только начинается сварка, корпус авианосца освещается, точно игрушечная сцена, и на фоне неразберихи стальных конструкций видна крохотная фигурка сварщика, а потом снова тьма и снова зеленый свет и крохотная фигурка.
Весь день стоим на якоре в Белфаст–Лох. Капитан на катере отправился за приказаниями. Ходят слухи, что мы пробудем здесь три дня. Вокруг с дюжину грузовых судов поменьше нашего, эсминец, крейсер сопровождения с самолетом на палубе, выкрашенный в белый и голубой цвет, и изящный небольшой сторожевой корабль, увешанный флажками, — словно с акварели Пикассо; ближе к вечеру он принялся сновать вокруг кораблей, точно делая смотр своим подопечным. Похоже, скоро отправимся в путь.
В 16.30 шлюпочные учения. Раздали красные круглые фонарики, которые крепятся на плече и помогают следить за человеком в воде.
После обеда «Глазго» снова пришел в курительную навеселе. Он‑таки своего добился и втянул нас всех в спор, заявив: «Уинстон. Какой в нем прок? Политический авантюрист. Он хоть в чем‑нибудь преуспел?» По–моему, старый У. был шокирован, возможно, даже не столько высказыванием, сколько невозмутимостью остальных пассажиров. Перед приходом «Глазго» У. время от времени делился приятными для него воспоминаниями: о лучшем ресторане в Каире, о том, как варят кофе на Кавказе, о растущем в Индии благоухающем по ночам цветке — он сидел в потрепанной мягкой шляпе, с обвязанным вокруг горла шарфом (шарф, думаю, был албанский). «Глазго» с жаром принялся восхвалять диктатуру и ругать демократию, и тут неожиданно мягко вступил У.: «У меня есть письмо Авраама Линкольна к моему деду. Мой дед сердился на Линкольна за то, что он не принял закон против рабства незамедлительно. Последнее предложение в ответе Линкольна было такое… — Голос У. зазвучал нежно, проникновенно: — Люди сами должны решать, иначе как нам возвыситься над королями?»
Четвертый механик прыгнул за борт и, очевидно, попытается добраться до Эйре. Он задолжал десять фунтов экипажу, и его лишили выпивки до тех пор, пока не расплатится. Сколько странных драматических случаев на корабле. В мое прошлое плавание — на германском пароходе из Веракруса — кок покончил с собой, чтобы не возвращаться на родину. Это было в 1938 году. Корабли вокруг нас не входят в конвой. Завтра утром идем к месту сбора, но, если будет туман, встреча может не состояться, а следующей придется ждать несколько недель.
14 декабря.
Сегодня с девяти до четырех часов штормило, и к пяти меня начало мутить. Не могу писать. Мы вышли из залива и присоединились к цепочке из семи судов. Наблюдения за подлодками с 9.00 до 10.15, вахта у пулемета с 10.15 до 11.30, потом после довольно скудного ленча сменил кого‑то у пулемета с 1.00 до 1.30. На последней вахте сильный ветер и гололед. После вахты никак не мог согреться. Отлеживался. К пяти часам на море стало потише, идем мимо Бьюта к Гриноку, очевидно, чтобы встретиться с остальными судами конвоя. С одного борта виден ярко–коричневый вереск, а с другого — буйный, пылающий за холмами закат. Отблеск заката на крыльях чаек. Бросили якорь и ждем. Немного поработал над «Британскими драматургами». Как бы то ни было, еще одна ночь в безопасности и в пижаме. Радио в каюте стюарда неистовствующий смеходром: восклицания комиков, отвратительный механический смех. В полночь снова тронулись в путь. Читаю «Герр чародей» Сары Гертруды Миллин.
15 и 16 декабря.
Оба дня штормит. Скорость не больше четырех узлов — встречный зюйд–вест. Оба дня мучит морская болезнь. Во вторник во время дневной вахты над конвоем низко прошел самолет, и с другого корабля его обстреляли из пулемета. Самолет был наш, но пулеметчик с военной точки зрения был прав. Нашим самолетом запрещено пролетать непосредственно над конвоем. Ни в тот, ни в другой день ничего не писал. Старина У. взял с собой запас овалтина и никогда не забывает принять его на ночь.
18 декабря.
Единственный погожий день, и снова штормит. В 10 часов утра в каюте старшего стюарда собралась небольшая компания; сидели до 12.20, когда я ушел на вахту. Второй механик играл на рояле, интендант пытался петь, а второй стюард приготовил, как он выразился, трехпенсовые коктейли (ром с молоком) и, водрузив на голову свою боевую жестянку, прочитал патетический монолог.