Путевка за границу
— Дорогой, хоть убей, хочу лето, — сказала Рина, смотря на мужа пустым взглядом.
Кузнецов, может, был бы и рад отправить свою любовь хотя бы в Крым, но на дворе — морозная зима семьдесят восьмого. Теплом не пахло даже на юге СССР. Лето было далеко за границей, куда путевку почти невозможно достать. Но “нет” жене он не мог сказать.
— Ты просто подожди, — шепнул Кузнецов и нежно поцеловал Рину.
Поджав ноги, она сидела в кресле, обитом красным бархатом. Как и остальная мебель вокруг, кресло отличалось от привычных советских гарнитуров. Гостиная в целом больше напоминала султанские покои своими пестрыми коврами и метровыми пальмами в расписных горшках. Да и госпожа Кузнецова была скорее царицей, чем домохозяйкой. На её длинном шелковом халате, словно живые, порхали журавли. Казалось, стоит ткани слегка шелохнуться, одна из птиц сбежит и стащит с тонкого запястья массивный золотой браслет.
Сам Кузнецов выглядел довольно посредственно: к тридцати годам он уже обзавелся лысеющим затылком и сгорбленной спиной. Эдакий Квазимодо, безнадежно влюбленный в красавицу Эсмеральду. По нему даже нельзя было сказать, что он ведущий сотрудник Госбанка, у которого водились большие деньги.
— Это тебе, — Кузнецов с осторожностью вложил в ладонь жены круглую побрякушку размером с мизинец. — Когда полетим на юга, будем следить за направлением.
Женщина пригляделась к вещице. В её потухших глазах, вновь заиграли огоньки интереса. Это был крошечный компас с настолько же крошечной красной стрелочкой. Боясь оставить на золотом корпусе даже малейшую царапинку, Рина взяла его со всей осторожностью и заботой, что оставалась в её ослабевших пальцах.
— Словно из музея выкрал. Его даже будет страшно на юг вывез… — прервалась Рина на полуслове. Что-то в её груди дрогнуло, и радостная улыбка сменилась плотно сжатыми губами.
— Я тебе словно ребёнок, а не жена. Игрушки какие-то носишь.
Она встала из кресла. Медленно, тяжело упираясь в резные подлокотники. Её тело будто бы было налито свинцом, но даже так она двигалась с грацией Роксоланы, что пыталась пленить движениями Сулеймана Великого. Только за собой она не оставляла аромат розовых масел и пряностей. Лишь какой-то лекарственно-горький запах. Такой можно услышать в больницах. Кузнецов же остался в гостиной. Один на один с красной стрелочкой, что неизменно указывала на юг. Туда, где зиму и лето не разделяли бесконечные полгода.
Кузнецов обожал жену, потакал каждому её желанию. Даже не обижался, когда она трезвонила ему на работу и просила: “Феденьку позвать”. Он, как верный пес, мчался к трубке со словами: “Душа моя, не злись. Я постараюсь пораньше”. А она все недовольная была, вечно грустная, словно каши ей не доложили. Хотя не было и дня, когда Кузнецов не обивал порог начальства с просьбой о заграничной путевке.
— Совсем ты её избаловал, — заворчал Николай Николаевич, начальник Кузнецова, когда тот в очередной раз нагрянул к нему в кабинет, — То шубу ей, то немецкий гарнитур, а теперь захотела в тёплые страны! Тебя совершенно не жалеет!
В ответ Кузнецов тяжело вздохнул и в отчаянии схватился за голову.
— Не избаловал я её. Коля, мне позарез нужна путевка. Чтобы фить и уже в феврале полететь.
— Фить и в феврале? Да ещё и за рубеж? У тебя фантазия не разгулялась?! — расхохотался Николай Николаевич, да так, что показалось: ещё немного, и со стен посыпятся портреты вождей партии. Затем он замолк и резко стал серьезен.
— Ты мне только красивую картинку дай в отчетах, а я взамен нарисую вам путевку. На Кубу куда-нибудь.
И Кузнецов послушно подчинился. Ему было неважно, горбился ли он над столом, словно побитая собака, или тонул в бумагах. В мечтах он вновь и вновь видел, как Рина бодро идет по пляжу, её ступни утопают в морской пене, а раскрасневшиеся под палящим солнцем щеки сияют. Вдвоем они были там, где неважно, зима или лето. Там, где тепло исцеляет любую болезнь.
Каждый в банке знал: Кузнецов себя не пожалеет, а женушке своей что-нибудь неприлично дорогое достанет. Марину Кузнецову видели исключительно в соболиных мехах, которые она снимала в Метрополе под звон фарфоровых тарелок. Все пытались сосчитать, сколько золота, драгоценностей и даже шелковых пижам с южными птицами она выпросила у своего супруга.
Вот только под халатами с рукавами, длинными, как у китайских императриц, она прятала выпирающие ребра и бледную, почти бесцветную кожу. Рина очень часто и тяжело болела. Бывало, она неделями безвылазно сидела в карантинном плену, где её собеседником выступало лишь эхо кашля.