Если говорить бюрократическим языком, то это совокупность творческих методик, характерных для поэта и не зависящих от периода его развития.
Почему не зависящих? Ну, потому что авторская интонация такая штука, которая не меняется. Она индивидуальна, как тембр голоса или отпечатки пальца. Она диктует свои законы и, к вящему ужасу творца, он обязан им подчиняться, иначе у него не получается.
В общем, до конца не очень ясно, что это такое, с чем его едят и как им пользоваться. Мог бы Маяковский писать по-другому? Мог бы Высоцкий убрать из текстов свои раскатистые «р»?
Могла ли Ахмадулина донести свою мысль до читателя без своей очаровательной, неправильной усложненности текстов?
Не знаю. Наверное, нет. Скорее всего, поэт не волен выбирать авторское своеобразие своих текстов, и это правильно – лучше делать то, что у тебя получается.
С одной стороны, узнаваемая авторская интонация – это, бесспорно, благо, ей надо пользоваться и ее надо развивать.
С другой же – это именно те рамки, тиски, которые порядком надоедают и мешают свободе творчества. Я знал поэтов, которые на вершине своего мастерства вдруг бросались в прозу или, что вообще ужасно, в болотистое пристанище бездарей, в верлибр. Просто потому, что они достигли вершины, оглядели окрестности и поняли, что дальше им идти некуда. Выше только безвоздушное пространство и ослепительный свет.
Если в начале поэтического пути строка «как зверь страшенный, Горбатясь, бьется под рукой», то через каких-то три десятка лет поэт может написать на любую тему, строкой любой длинны, с самой замысловатой рифмовкой и необычными образами. И если раньше победа над словом, назовем это так, приносила восторг (да-да, тот самый восторг, который объединяет и гениев, и графоманов), то сейчас это просто удовлетворение от хорошо сделанной работы.
Уверенность мастера – это несколько не то, что бурная радость неофита. К концу пути начинаешь понимать, что настоящих читателей единицы, читателей, которые находятся на твоей волне и ловят именно то, что ты хотел передать, все краски, тонкости и нюансы. Остальной же массе поклонников – назовем их так, по-старому – важно быть причастными к известному лицу, они нетребовательны и задают от раза к разу одни и те же вопросы. И если учесть, что от выступления к выступлению приходится читать одни и те же всеми любимые стихи, отвечать на одни и те же набившие оскомину вопросы, а новые тексты вызывают опасливую настороженность или восторженное, на грани всеядности, приятие – то оказывается, что поэтическая слава не сильно отличается от славы любой эстрадной звезды.
Например, тот же любимый большинством Высоцкий, до сих пор не теряющий свои позиции, под конец жизни серьезно задумывался о смене амплуа – как актер он себя, в общем-то, реализовал, как поэт – тоже, был более чем востребован как автор-исполнитель. Непокоренным был Союз писателей, но на пути встали друзья-поэты (да, те самые с узнаваемыми авторскими интонациями шестидесятники мешали всесоюзно обожаемому барду вступить в СП) – да и надо было все-таки показать свою лояльность правящей партии, без этого никуда – и ВС, бесспорно, допустили бы до изобильной писательской кормушки. А выступления… на каждом концерте ему присылали записки с одними и теми же вопросами – и совершенно точно известно, что эти вопросы были в основном не о творческих планах.
Но это так, лирическое отступление. Речь о том, что после определенного срока мастерство заводит в тупик, в том числе и читательский. И выход из этого тупика один, причем торить его надо заранее – сохранив авторскую интонацию, не бояться экспериментировать в рамках личного совершенства, и не бояться реакции публики.
Тут, собственно, всего два варианта развития событий – либо автор работает в поле вкусов публики, получая от этого массу бонусов, в том числе вполне материальных, либо старается приучить публику к своему взгляду на поэзию, к своим экспериментам, к своей воле, если хотите. Это гораздо сложнее, но позволяет не выгореть, взяв пик мастерства, позволяет расширять границы прекрасного у читателя, позволяет сохранить творческую свободу.
Для этого нужно не так уж и много – осознав свои отличительные черты, использовать в работе над текстом не только их.
Современным мастером, обладающим выраженным поэтическим голосом, узнаваемым и самобытным, является и Юрий Поляков. В его книге «Времена жизни», составленной из стихов и очерков о поэзии, читатель может найти абсолютно все виды стилей и форм – от лирики до самой едкой сатиры, от философских размышлений зрелого человека до ученических работ, с которых все и начиналось. Эта книга – отражение сложного пути пишущего человека и пример того, как начинающий поэт может – да и должен – работать над словом. Конечно, у каждого свой путь, но многие вещи проще узнать от мастеров, нежели бесконечно набивать свои собственные шишки. К примеру, если у вас склонность к каламбурным рифмам, начать использовать все что угодно, кроме каламбурных. И, конечно, кроме глагольных – это вообще моветон, позволительный только графоманам или гениям.