У первых глагольные рифмы только подчеркивают убогость исполнения и слабость пишущего, у вторых они нечасты и незаметны, то есть высокое качество стиха позволяет не акцентировать внимание на глаголах. Это, кстати, большая редкость, в основном глагольными рифмами пользуются исключительно графоманы благодаря их доступности.
Можно сделать и по-другому – использовать одни глагольные рифмы, но так, чтобы не вызвать у грамотного читателя отторжения. На моей памяти это не удавалось никому.
Занятно звучит, но такая работа подобна спорту – когда тренер находит слабые места у ученика и делает все, чтобы исправить ситуацию.
В современном мире моментальной доступности в желающих стать учителем недостатка нет, еще больше желающих под видом обучения опустошить ваш кошелек (запросы на оплату зависят только от наглости тренера, от его раскрученности и так далее. Опять же – раскрученность не тождественна мастерству, но ничему обучить они вас не могут.
То есть если вы прошли период эпигонства, если вы преодолели соблазн использовать всеми любимые стереотипы, если вас судьба наградила узнаваемым слогом, от которого невозможно избавиться – самое время приучить себя к техническому разнообразию.
Точнее можно сказать так: к разнообразию поэтических техник, исключая верлибры – там никакой техники и не требуется. А если говорить совсем уж точно – то к одной из двух существующих техник стихосложения, которые будут вам доступны. Прошу обратить внимание, что говорю я далеко не про силлабо-тонику, все гораздо проще и одновременно гораздо сложнее.
И, не удивляйтесь: вернемся мы к тому, с чего начали – то есть к поэзии речевой, вербальной, если хотите, или стихам прямой речи, и поэзии образной.
Глава 3. Потный вал вдохновенья
Мне, честно говоря, до сих пор – хотя стихи я пишу тридцать лет – не совсем понятно, что это такое, откуда взялось и для чего существует.
Эстетическое наслаждение? Полноте, господа. Интернет обнажил читательскую суть – в общем, им все равно, чем восхищаться, от любой поделки у них ком в горле и бабочки в животе (вот великий человек сценарист «Леона», смог же выдумать обаявший всех дам шаблон. Это надо суметь).
Радость творчества? Наверное, да, но тут скорее радость преодоления – ради интереса попробуйте написать что-то стоящее. Просто талантливый стих (простите, Галина Ивановна, я знаю, что стих – это строка), хотя бы в самом деле всего лишь одну строчку.
Получиться? Конечно, нет. В самом лучшем случае из-под вашего изгрызенного пера выльется нечто кособокое и нечленораздельное, и замечательно, если вы это поймете. Вы будете сидеть и черкать, менять, вымарывать целые куски – в итоге от начального варианта вообще ничего не останется, а то, что получилось, будет вызывать у вас недоумение. Вы же не этого хотели.
Это одно из интересных свойств поэзии – четко сформулировать свои мысли, украсить их образами, огранить подходящим размером и рифмами может далеко не каждый, обычно эти способности приходят с годами. А вот вначале практически никто не знает, куда его заведет кривая. Больше вам скажу – я сам могу только определить тему и использовать какие-то детали, но я не способен угадать никаких подробностей рождающегося текста. Да, я передаю в стихотворении именно то, что я хотел сказать, но при этом есть ощущение, что говорю все-таки не я.
Более того, я заметил, что появлению хорошего стихотворения у меня, например, предшествуют приступы тоски и раздражительности. Все проходит вместе с новорожденным текстом.
Еще я совершенно точно знаю, что самые удачные мои работы приходят неожиданно. Появляется какая-то строчка, за которой идет все остальное – остается только записывать.
Но бывает и наоборот – когда приходит только одна единственная строчка, а вот остальные теряются где-то и пойди их найди. Бывало так, что основное стихотворение являлось мне пред светлые очи через год, два, три, бывало, что и через десятилетие. Листаешь старые черновики, когда они еще были, цепляешься взглядом за строку и понимаешь, что-то сейчас будет. И в самом деле, текст отлежался, все слова встали на свои места – причем от первоначального варианта в этом случае порою не остается ничего, кроме первой строки.