Не зная, что еще предпринять, он взял ее лицо в ладони и смахнул катящуюся слезу подушечкой большого пальца.
— Если я тебя расстроил…
— Что? — поперхнулась она. — Н-нет. Прости. Я плачу не из-за тебя. — Затем, с фальшивой, надломленной улыбкой, она добавила: — Как ни странно.
Это была ложь, учитывая, что он не часто доводил ее до слез. Именно поэтому видеть, как она плачет сейчас, было для него загадкой.
Она вытерла лицо, чтобы убрать их, но они не прекращались, как бы она ни старалась. Она даже всхлипнула в рукав, закрывающий ее запястье.
— Я просто скучаю по дому, и мне кажется, что дождь сейчас — это плохое предзнаменование. Я боюсь, что испорчу это заклинание, как в прошлый раз, что застряну в этом дурацком мире, где холодно, когда идет дождь, даже летом. Я скучаю по тому, как тепло у нас, где бы я ни находилась, и что только зимой я чувствую прохладу в воздухе. Я скучаю по своему дому, по друзьям и семье. Я скучаю по дурацкому сарказму Сикрана и по тому, как он всегда заставляет меня смеяться, когда мне нужно сосредоточиться.
Чем больше она перечисляла, как сильно ненавидит этот мир, который всю жизнь был его домом, тем больше сжималось его сердце. Обычно она была такой счастливой и жизнерадостной, что слышать ее такой несчастной было сбивающим с толку.
Его зрение позеленело при мысли: Мне не нравится слышать об этом Демоне, Сикране. Он отказывался признавать, что отчасти это была ревность к тому, что она могла легко сближаться с другими, настолько непохожими на нее, тогда как Мериху было трудно сблизиться даже с себе подобными.
Возможно, это было также потому, что он думал, что с удовольствием занял бы место этого Демона. Наблюдать за ее работой было приятно, даже успокаивающе.
— Я-я скучаю по своим украшениям и по тому, что они значили для меня и моей культуры, как каждый браслет давался мне за мои достижения в работе и вне ее. Не носить их — все равно что потерять часть себя, но мне пришлось продать их, чтобы у меня были здесь деньги, так как люди не помогают нуждающимся.
— Я мог бы найти способ достать тебе новые украшения, — предложил он, желая помочь. Он бы просто украл их.
Она зарыдала сильнее, заставив его поморщиться, когда он понял, что сказал что-то не то.
— Они не могут быть какими угодно. У каждого браслета на каждой конечности есть свое значение и гравировка. Они особенные. Я не хочу показаться неблагодарной; я просто скучаю по всему, что связано с моим домом. Я скучаю по вкусной еде и одежде, которая не колется, по возможности выйти на солнце и почувствовать тепло.
— Я не знал, что тебе здесь так неприятно.
Это было все, что он мог сказать, ведь это была не его вина, что Земля такая, какая есть. Должен ли он извиняться за то, что не мог контролировать? Так ли работает сочувствие?
— Прости, — воскликнула она. — Я н-не имею в виду твой дом. Я знаю, что ты старался быть настолько гостеприимным, насколько это возможно. Ты так мне помогал, и я не знаю, что бы я без тебя делала. Пожалуйста, просто дай мне несколько минут, чтобы взять себя в руки. Не знаю, что на меня нашло.
Она попыталась встать, чтобы побыть одной, но Мерих издал тихое рычание и притянул ее обратно к себе на колени.
— Меня не смущают твои слезы, Рэйвин. Если ты хочешь поплакать и объяснить, почему Земля ужасна, ты вольна это сделать.
— Я не хочу, чтобы ты думал, будто я виню тебя или что я несчастна из-за тебя, — сказала она, подняв на него умоляющий взгляд.
— Даже если бы это было так, я уверен, ты бы мне сказала, — произнес он, не будучи уверенным, что это правда. Он начал гладить ее по голове, надеясь, что это успокаивает. — Я не умею утешать других, поэтому, если я скажу что-то, что можно неверно истолковать как бестактность, пойми, что я не имею этого в виду, если только это не очевидно.
— Уверена, неприятно, когда кто-то плачет у тебя на коленях, когда ты пытаешься чем-то насладиться, — тихо ответила она, потирая мокрую щеку тыльной стороной запястья.
Она думает, что меня так сильно волнует дождь? Он не был настолько поверхностным.
— Не так сильно, как ты могла бы подумать. Плачешь ты, злишься или радуешься — мне нравится твое общество, — его глазницы грозили стать красновато-розовыми от смущения собственными словами, но ему удалось подавить этот порыв. — Я к этому не привык и большую часть времени не знаю, что делать, но если ты хочешь тосковать по дому и плакать в моих объятиях, я буду держать тебя, если от этого тебе станет легче. Если ты хочешь уйти и поплакать в одиночестве, я выйду под дождь. Как я уже говорил, я нахожу его приятным, так что это меня не расстроит.