— Как мне теперь вернуться в Нил’терию? — закричала она, понимая, что звучит как тоскующий по дому ребенок, плачущий по родителям. — Они были моей единственной надеждой. Они были единственными, кто мог мне помочь.
Когда ее ноги подогнулись, она присела на корточки, обхватив колени и уткнувшись в них лицом. Рэйвин сжалась в комок, желая подавить свою боль и снова стать своей обычной жизнерадостной версией.
Она не могла, не с тем, как болело ее сердце, словно оно вот-вот разорвется.
Она не знала, как Мерих реагирует на ее срыв. Будет ли он раздражен? Поймет ли он вообще, насколько ей больно? Испытывает ли он хоть каплю сочувствия к ней, или его мысли заняты только собой и неудачей, которую это принесло?
Перестанет ли он помогать ей теперь, когда она не может быть ему полезна, оставив ее одну в этом пугающем, неизвестном мире? Просто ли он смотрит на нее сверху вниз, лишенный каких-либо эмоций?
— Мы проделали весь этот путь зря. — Ее плечи вздрагивали от рыданий, она качала головой в отрицании, отчаянно желая отвергнуть правду — несмотря на то, что знала о безнадежности. — Я не хочу застрять на Земле!
Рэйвин начала выкрикивать свои рыдания. Слезы пачкали ее лицо и юбку платья, которую она смяла в кулаках. Глаза щипало, а нос был заложен. Это было грязно и отвратительно.
Даже спустя много минут он ничего не сказал. Ничего не сделал.
Большинство людей попытались бы обнять страдающего, может быть, даже похлопали бы по спине, сказали бы что-нибудь, что угодно, но тишина была всем, что встретило ее, словно его там даже не было.
Она забеспокоилась, что он просто бросил ее, не сказав ни слова. Неужели он просто оставил плачущую женщину на лестнице рыдать в одиночестве, испытывая отвращение к ее несдержанному поведению?
— М-Мерих? — спросила она сквозь икающее дыхание.
Он хмыкнул в ответ, и она возненавидела то, сколько облегчения это принесло. Затем он потянул ее за плечо назад, и она плюхнулась задом на ступеньку позади нее. Он сел на ступеньку рядом с ней и заставил ее сесть тоже.
Рэйвин вытерла лицо рукавом платья, бесполезно пытаясь убрать слезы, которые не прекращались. Она подняла голову, обхватив себя за талию.
— Мне ж-жаль, — всхлипнула она, ее губы дрожали, зеркально отражая дрожь, сотрясавшую все ее тело. — Обещаю, я пытаюсь не плакать, но слезы просто не останавливаются. М-мы можем уйти через минуту.
Небольшой порыв ветра пронизал ее платье, холодный, словно солнце садилось. Это напомнило ей о том, как тепло было дома и как это совершенно отличалось от здешних мест. Даже воздух не казался таким свежим или манящим.
— В то время как у большинства деревень защитные стены сделаны из деревянных кольев, — начал Мерих тихим и стоическим голосом, — стены города Эшпайн сделаны из камня и сглажены глиной, чтобы на них нельзя было легко взобраться.
— П-прошу прощения? — переспросила Рэйвин, вытирая щеку.
— Видно, что глина светло-серая, но за годы дождь и грязь сделали верхнюю часть стен грязной от потеков. Город расширяли дважды, но все еще можно увидеть, где раньше были старые стены, по кольцу промежутков между домами.
Рэйвин понятия не имела, что происходит. Он говорил о дурацких стенах этого города так, как говорят о погоде.
— Ступени, на которых мы сидим, — продолжил он, — в основном сделаны из серого булыжника, но в самом низу дорожка становится грунтовой. Дорожка прямая, и если следовать по ней, то выйдешь к главному входу в город, где находится черная железная опускная решетка, мимо которой мы проходили, когда прибыли. Это единственный вход в город, и храм находится на другой стороне, как можно дальше от него. Через главную дорогу протекает река, но ничто не может проплыть по ней, чтобы вторгнуться в город, из-за водных ворот. Есть несколько мостов, позволяющих людям переходить реку.
Слезы Рэйвин не замедлились. На самом деле, они усилились, когда она почувствовала, что он игнорирует ее боль. Возможно, это было по-детски, но Рэйвин просто хотела, чтобы кто-то обнял ее и дал почувствовать, что она не одна и у нее нет причин бояться.
— Зачем ты мне это рассказываешь? — выдавила она, ее лицо исказилось.
— Не знаю, — проворчал он. — Ты спрашивала меня раньше, как выглядят небо и деревья. — Когда ее брови тесно сошлись, он добавил: — Меня никогда не утешали, и я никогда никого не утешал. Я замолчу.
О, — подумала она, когда угрызения совести пронзили ее нутро. Ее слезы потекли сильнее, но по совершенно другой причине. Я такой ужасный человек.