— Хорошо, — повторил Деврекс, когда забрал у него кружку и снова поставил куда-то у кровати.
— Хочу снова уснуть, — признался он.
— Не сейчас. Потерпи немного.
В голосе архимага неожиданно дрогнула жалость. Он никогда такого не слышал и оторопел. Деврекс тем временем ещё более осторожно вытащил из-под одеяла его правую руку и начал разматывать на ней повязку.
— Мне нужно осмотреть тебя в сознании. Расскажешь, что чувствуешь. Так я точнее смогу понять, как идёт восстановление.
— Мне очень больно.
— Я знаю. Потерпи совсем немного.
Он стиснул зубы и снова кивнул. Наконец Деврекс снял повязку. Воздух обжёг открытую рану. Он вдруг подумал, что даже хорошо, что он ничего не видит. Ужасное, наверное, зрелище.
В памяти всплыли события ритуала. Ему вдруг стало стыдно. Какие же они всё-таки идиоты… Получается, Деврекс спас ему, идиоту, жизнь. Теперь он был готов терпеть сколько угодно: такова расплата за глупость.
— Как там Лейтон? – решил спросить он.
Он вспомнил, что Ашаке сначала кинулась к нему, но быстро отпустила. Рука Деврекса дрогнула. Несколько мгновений он молчал.
— Вчера я его похоронил.
Смысл этих слов дошёл до него не сразу.
***
Деврекс долго не позволял ему снять повязку с лица, занимаясь ею только когда он был в глубоком бессознании. Поэтому даже когда у него появилась возможность не только переворачиваться иногда со спины на бок и обратно, но и самостоятельно садиться на кровати, делать ему особенно было нечего. Особенно в отсутствие Деврекса или Мари, с которыми хотя бы можно было поговорить. Оставалось только думать.
Маригда, иногда приходя к нему, нередко упрекала, что он думает только о плохом. Якобы это мешает выздоровлению. Он очень старался думать о чём-то ещё, но так и не нашёл у себя однозначно приятных воспоминаний, не омрачённых никакими нюансами. К тому же даже небольшие наивные моменты счастья быстро меркли на фоне соседствующих с ними неприятных событий. С тех пор, как себя помнил, Теарон не мог найти в воспоминаниях ничего, что могло отвлечь, не вызвав тоску или не потянув за собой череду других связанных событий, вспоминать которые не было никакого удовольствия.
Он пытался вспомнить и что-нибудь хорошее про Лейтона. Увы, их взаимная неприязнь затмевала всё пространство памяти, занятое воспоминаниями о втором ученике. Он не мог присвоить ему даже отдаленно хороших качеств, но мысль о его смерти всё равно повергала в ужас и рождала скорбь. В бесконечных ссорах они нашли солидарность лишь в одном, и мысль об этом казалась Теарону абсолютно неправильной. Ведь Лейтон изводил его из ревности к учителю, а сошлись в единственном едином мнении они в итоге по причине жестокости Деврекса.
Отчасти поэтому было трудно привыкнуть к тому, что архимаг вдруг превратился в, казалось, самого терпеливого и заботливого человека во вселенной. Не то что бы Теарон испытывал его терпение. Наоборот, как и прежде, пытался доставлять как можно меньше хлопот. Увы, ввиду его состояния, получалось это, по его мнению, очень плохо, но он не услышал от Деврекса ни одного упрёка. Архимаг, как будто понимая, что ни за что не дождётся жалобы, пока не станет совсем плохо, сам подробно опрашивал его каждый раз, когда приходил. Непривычные деликатность и осторожность вводили в ступор. Неужели на него так подействовала потеря ученика? Ведь раньше на любые неприятности с их стороны он реагировал раздражением и гневом. Интересно, надолго ли он стал таким? Когда Теарон только оказался под его опекой, архимаг первое время держался с ними холодно и строго, но всё-таки иногда пытался вникнуть в причины беспорядка и решить всё мирно. Хватило его тогда ненадолго. Всего через месяц любой спор решался через наказание обоих без выяснения причин и виноватого, а если доходило до скандала или, что ещё хуже, драки, то и до рукоприкладства. Деврекс не пытался их помирить, только прекратить конфликты. Способ, конечно, был лишён даже малейшей эффективности, но по злой иронии именно в этом вопросе два ученика споров не имели.