До Поворота можно доехать на автобусе. Проезд в маршрутках составляет восемь рублей, от того в Горловке мелочь на вес золота. А ну, насобирай сдачи, если кто протянет пятьдесят или, не дай бог, сто рублей. Я же предпочитала идти пешком. Так же, как и в детстве.
Этой дорогой я много лет ходила в школу, поликлинику, библиотеку. Проходила мимо «Молотка» – огромной кирке, единственного, вместе с полуразрушенным офисом, напоминания о Горловской геологоразведочной экспедиции, знаменитой когда-то на весь Советский союз.
Улица возле Молотка засажена каштанам. В первый день я обратила внимание на их обгорелый вид. Спросила у отца. Он ответил коротко и лаконично: «Грады», поделился подробностями, что знал. Я была шокирована.
Как всякий человек, слышавший отголоски страшных событий по новостям и со слов близких, я воспринимала его рассказ отстранённо и одновременно с состраданием. Хотя и эти слова не опишут того, что испытывает человек, осознающий, что на этой улице стояли тёмные грозные машины, выпуская на волю смерть. Не в далёкой Сирии, которая тоже на слуху. Не за океаном, где всем и каждому позволено иметь оружие, а значит и право его применять. Здесь. Где я девчонкой бегала на первые свидания, мимо белых свечек цветущих каштанов.
Выше ГРЭ по левую сторону от дороги голубеют ворота мебельной фабрики. Она кажется заброшенной, но несколько цехов работают. Работает и «Альянс», небольшой магазин напротив фабрики. За ним, если повернуть налево – школа. Я так и не решилась зайти в неё. Каждый день, проходя мимо «Альянса» и поворота к школе, говорила себе, что на обратном пути или завтра… а потом наступил день отъезда, а моё «завтра» так и не сбылось.
От магазина я поднималась вверх, по разбитому тротуару и пустыря по левую сторону от меня, проходила заброшенный блиндаж, блокпост, и вот я уже на Повороте. Некогда оживлённая дорога почти пустынна. Её запросто можно перейти в любой момент, не опасаясь за свою жизнь.
Военные на блокпосте на пешеходов почти не обращают внимание. Но это ленивое безразличие обманчиво. Поверьте, они быстро отреагируют на любую попытку достать телефон и сфотографировать их.
В город я добиралась либо четырнадцатым, либо первым маршрутом. Доезжала до центрального рынка, выходила, а там уже полагалась только на свои ноги. Гуляла по улицам, заходила то в один, то в другой магазин, приглядывалась к людям, прислушивалась к их разговорам. Мне очень хотелось понять, что же случилось с моим любимым городом, каким он стал без меня в это нелёгкое для него время. Он будто шагнул назад, в пропасть неустроенных девяностых, когда заброшенность и ненужность материального и живых виделась во всём. От этого становилось не по себе и каждый раз, замечая неприглядные симптомы больного войной города, мысленно взывала: где же ты, город моей памяти?
В один из дней мы с мамой зашли в небольшой магазинчик бижутерии. Здесь было всё: от простых резинок, до ярких, украшенных самоцветами гребней. Мы рассматривали товар, показывали друг другу, что понравилось, вели себя, как и положено двум любящим красивые вещи женщинам. Продавец, мужчина средних лет, смотрел на нас угрюмо и нетерпеливо. Ждал, когда же мы хоть что-то купим. В один момент, услышав наш негромкий смех, мужчина взорвался гневной тирадой о нашем бессердечии, жадности и излишней весёлости в городе, где жизнь и без того тяжела. Я опешила, но моя мудрая мама ответила так:
– Никто не хотел этой войны. Мы не звали её. Мы просто хотели жить спокойно и быть уверенными в завтрашнем дне. Но я не собираюсь теперь убиваться и рыдать над осколками моего разбитого настоящего. И то, что я могу ещё шутить над собой и миром в это непростое время, значит, что я ещё жива.
Когда в город я выбиралась одна, мои прогулки можно было сравнить с паломничеством. В такие моменты я растворялась в окружающем, становилась частью улиц, серых домов, облезших вывесок, прохожих. Становилась частью тревожной тишины, которая в любой миг может смениться гулом и канонадой. Я побывала в сквере возле мемориала погибшим жителям – гранитное разбитое сердце, плачущий ангел и четыре плиты с именами погибших. За этим скрываются слезы родных, сломанные судьбы, и безмолвный, но от этого не менее яростный вопрос: «За что?». Об этом спрашивает и мадонна с младенцем, изображённая на стене Горловского техникума ДонНУ. Её скорбный лик напоминает о том, что забывать нельзя: в играх кукловодов, делящих наш мир, страдают прежде всего беззащитные и невинные.
А потом наступил день отъезда. Неделя пролетела быстро и незаметно, напитав меня новыми впечатлениями, знанием и грустью. В сердце поселились разрушенные дома, остовы сгоревших дотла машин, пустынные улицы. Я смотрела в окно автобуса на проносившиеся мимо поля, а думала о другом. О печальных глазах моих родных, о ночах, проведённых ими у дальней глухой стены, подальше от окон, чтобы в минуты интенсивных обстрелов их не задело осколками. Думала о людях, живущих в Горловке и покинувших её, о событиях, изменивших не только историю, но и нас самих. О людях, прятавшихся в подвалах, их собаках и кошках, жмущихся к хозяевам. О детях, поневоле повзрослевших за одну зиму или год. Обо всех, кому не посчастливилось на собственном опыте узнать, что такое война. Вспоминала учителей, которых я так и увидела.