Ко всем проблемам, Наталья и Лючия стали уже докучать ему, своими перепалками. Он ведь слышал почти каждое слово! Если в мотивах последней Николай до конца ещё не разобрался, то Гвоздикина просто кипит ненавистью, как котелок на медленном огне. Ничего хорошего из этого выйти не могло. И эти женские склоки следовало пресечь, самым радикальным образом, на корню. Мудрствовать он не стал. Просто подозвал их к себе, и, глядя обеим, по очереди, в глаза, приказал подружиться.
И если то, что Гвоздикина, под своё звонкое «есть сэр!», тут же вытянулась по стойке смирно, было вполне уже привычно, то поведение Лючии его настораживало. Она беспрекословно подчинилась, и до конца дня действительно вела себя с Натальей очень дружелюбно. Та же только с подозрением косилась, на внезапно ставшую покладистой, стерву. По прежнему ждала подвоха, тихо ненавидела, но молчала, выполняя его приказ.
После того, как поставили палатку, обустроили возле неё небольшую площадку, выложив деталями палубного настила и кусками обломков. Поставили в низине систему очистки воды. Разобрали, наконец, найденные припасы, и Соколов, избавившись от бронекостюма, оделся в чей-то форменный комбинезон, в который Лючия упаковала трофеи, таская их от лежавшего за соседним холмом, броневого кокона мостика «Кантабрии». Там уцелели боксы для личных палубных скафандров экипажа и аварийные пайки в креслах-капсулах. Соколов один раз сходил с ней туда. И вместо поиска припасов, он стоял, как вкопанный, и пялился на окровавленные тела в палубных скафандрах, разбросанные по всему мостику. Переломанные, изуродованные, расплющенные. А если бы не Лючия, он лежал бы сейчас среди них. С трудом Николай узнал тело Генриха Штайнера, заброшенное при падении на консоль большого тактического проектора. Прежний офицер флота в нём, кричал, во весь голос, что мятежного командора, и остальной экипаж, нужно немедленно и с почестями похоронить. А нынешний Соколов был уверен, что братскую могилу, которой стал мостик «Кантабрии», стоит оставить, как есть. И лучшими почестями погибшим, будет продолжить то, что они начали. Лючия не стала ничего ему говорить, молча оставила его наедине с мыслями и мертвецами. Обратно Николай шёл спотыкаясь и практически не разбирая дороги, следуя за ней. Она отправилась туда снова, а он остался. Сейчас она уже вернулась, с последними найденными там вещами и, в не слишком одетом виде, раскладывала их для подсчёта. Гвоздикина, спрятавшись по другую сторону палатки, голышом мыла и чистила перемазанное серой грязью снаряжение. Бронекостюмы, его и Лючии, свои ботинки и комбинезон. Не надо было видеть, что они обе делают, едва ли не каждое движение отчётливо слышалось. Сам же Николай демонстративно повернулся к женщинам спиной, чтобы не видеть их наготы, и уселся на помятый металлический ящик из-под казённой униформы, исполняющий роль единственного стула. Посмотрел на «новую» обувь. Ботинки, что принесла Лючия, были по размеру, но застёжка на правом оказалась сломана. Из-за этого вентиляция в нём работала намного хуже. Уник полностью зарядился, от гибких солнечных элементов, на крыше палатки, и теперь можно было с его помощью заглянуть в тот носитель данных, что дал ему Штайнер.
Соколов взял в руки устройство и несколько минут не отрываясь смотрел на него. Что-то его останавливало. Ему не терпелось, руки предательски подрагивали, но Николай не подключал инфомодуль к унику и не открывал его файлы. А задался вопросом: что они скрывают от него, на самом деле? И что все эти знания дадут ему? И, хорошенько подумав, ему пришлось признать, что чертовка Лючия права. Прежде чем начинать это большое дело, для начала необходимо сделать главный шаг. Окончательно переосмыслить свою жизнь. Свои взгляды на эту жизнь, в свете последних событий. И самого себя. Иначе он опять сделает неверные выводы и наделает ошибок. Штайнер и Спаркс не справились, не смотря на всю их осторожность и весь многолетний опыт. Стало быть теперь вторых шансов не предвидится. Да и если бы речь шла только о его собственной шкуре. Старый командор считал, что Соколову по плечу разобраться. И даже что-то сделать. Вот только не тому Соколову, что бил в лицо своему капитану, отдающему преступный приказ, не тому, что стоял перед трибуналом, и даже не тому, что сидел сейчас посреди серого ничего.