— Божечки-кошечки, помогите!
Зажмурившись, Пушок сорвался с крыши.
Уже в полёте открыл глаза: нужно же смотреть, куда летишь.
Кто-то крикнул, но из-за ветра коловерша не разобрал слов, лишь прибавил ходу. И не зря.
— Пли! — В воздух взвилась туча стрел.
Ладно, может быть, не туча, а штук шесть. Но Пушку хватило. Он в испуге заметался, крикнул: «Живодёры!» — и камнем рухнул в кусты. А там уже где-то бочком, где-то мелкими перебежками, где-то и вовсе кувырком выбрался к корням старого вяза, зацепился коготками и пополз вверх по коре.
Лучники не дремали. Стрела вонзилась в дерево совсем рядом с его ухом. Душа ушла в пятки, но Пушок продолжил карабкаться, бормоча:
— Разморозили гада на свою голову! Такой был Дивий край: красивый, гостеприимный. Пироги для гостей пекли, киселю наливали. Нет, надо было всё испоганить.
В спину ему доносилось:
— Уходит, сволочь!
— Да что ж вы, уроды криворукие, в одного пришибленного коловершу попасть не можете!
— Дык он небось засланный-заговорённый. Не гневись, дядько Мрак.
— А может, это ты засланный?
— Никак нет!
Пока стражники препирались, Пушок нырнул в дупло, с облегчением выдохнул: «Пронесло!», а потом, не удержавшись, огрызнулся:
— Сами вы пришибленные!
В тот же миг в глаза ударил золотистый свет, его закрутило-завертело и выплюнуло из дупла — к счастью, уже на другой стороне.
Увидев над головой знакомые звёзды, Пушок едва не расплакался. Казалось, только что в Дивьем краю был ясный день, а над Дивнозёрьем уже плыл ночной туман. Вот насколько по-разному шло время в том и этом мирах. Огоньков деревни с потайной поляны видно не было, но Пушку казалось, что даже отсюда он чует запах печного дыма и сытного ужина. Или, может, это туристы жарят шашлыки где-то неподалёку? В другой день он непременно проверил бы (и даже умыкнул кусочек, сделавшись невидимым), но не сегодня. Хватит с него приключений. Домой, скорее домой!
***
— Ну и дела! — ахал Никифор. — Ты энто орёл, конечно.
После ужина они встретились на чердаке, и Пушок поведал домовому обо всём, что с ним случилось.
— Энто ещё повезло, что всего сутки миновали. Таюшка-хозяюшка в делах да заботах лишь единожды о тебе справлялась. Мол, где наш пострел запропал? Я тут джем варю яблочный, а пробу никто не снимает.
— Никифор, мне нужна твоя помощь. — Уставший Пушок развалился на старом кресле-качалке лапками кверху. — Пока я до Звёзднокамня метнусь туда и обратно, дней десять пройдёт. Нужно придумать правдоподобное объяснение для Таи, куда я подевался.
— М-м-м… Матушку поехал навестить? Ну, то есть полетел. Тогда тебе потом не придётся объяснять, откуда весточка от Яромира взялась. А так — был в Дивьем царстве, заодно и узнал.
— И как это я сам не дотумкал? — Пушок со скрипом качнулся на кресле. — Никифор, ты голова! Кстати, маму навестить и впрямь было бы неплохо.
— Особенно ежели там Таисья скрывается. Ты уж узнай, как у ней дела, а? А то болит стариковское сердце…
— Эй-эй, ну какой из тебя старик?! Не ты ли по осени на Анфиске жениться собираешься?
— Ну, я… — Никифор немного смутился. — Энто просто привычка. Таюшка-хозяюшка у нас малая, ты тоже. Сталбыть, я за старшего. А вы ещё дразнитесь: мол, чаво кряхтишь, как старый дед.
— От вредных привычек избавляться надо. Ты у нас теперь не дед, а видный жених! Ух и погуляем на свадебке! — Пушок в предвкушении облизнул усы.
— Ты уж, когда полетишь, скажи там всем в Дивьем царстве, что мы с Анфисой их приглашаем. Прям на Покров день. Четырнадцатого октября, стало быть… Ежели им, конечно, дела позволят.
— А навьим не говорить?
— Да пущай все приходят! — махнул рукой Никифор.
Пушок нечасто видел своего старого друга таким счастливым, улыбающимся. Казалось, даже тревожные новости не могли испортить ему настроение.
— Кстати, о невестах. А что ты думаешь об Огнеславе? Тебе не кажется, что всё это очень подозрительно? Я сказал Маю, что верю Яромиру, но…
— На самом деле сумлеваешься?
— Угу.
Пушок надеялся, что Никифор развеет его сомнения. Скажет, мол, всё путём. Но тот лишь поцокал языком:
— И впрямь подозрительно. Если этот дивий ловелас нашу Таюшку-хозяюшку обидит, уж я ему уши пообрываю. Не посмотрю, что царский воевода.
***
После этого разговора коловерша всю ночь не мог заснуть. Его одолевали дурные предчувствия. Ночные шорохи заставляли сердце дрожать, как заячий хвост. А уж когда на чердаке от ветра хлопнуло слуховое окно, бедняга чуть не испачкал подстилку.
— Я сильный и бесстрашный, я справлюсь! — Пушок твердил это до утра дрожащим голосом. Говорят, так можно убедить себя в чём угодно.