У военкомата тоже гудела толпа. Из нее навстречу нам бросился счастливый, как именинник, Ленька Стецкий.
— Братцы! Из аэроклуба? А я к военкому успел пронырнуть. Завод — может, слышали? — бронепоезд будет делать. Ну, вот я, чтобы не прозевать, сразу сюда: добровольцем к пулеметам прошусь. Военком — он нам дальний родственник — обещал зачислить. — И Ленька сделал головокружительный кульбит.
— М-да! — Олег огорчился. — Он сразу на фронт попадет. А мы, пока учить будут то здесь, то в летной школе, наверняка опоздаем.
На аэродроме нас разместили в палатках. Летали мы по ускоренной программе, в три смены — от зари до зари. Но все же нас с Олегом однажды отпустили в город. Третьего июля у него был день рождения. Обычно его не отмечали: Олег противился, да и не многие семьи в ту пору позволяли себе такие праздники. Но тут тетя Вера прислала на аэродром Зойку:
— Как хочешь, Олег, хоть сбеги, но должен с мамой сегодня побыть. Она плачет, говорит: может, в последний раз. Ты же у нас с ней один мужчина!
В этот день впервые с начала войны выступал по радио Сталин. К Пролеткиным набились все, у кого не было репродукторов. Пришла и моя мать. Пока звучал спокойный, даже медлительный голос Сталина с мягким грузинским акцентом, не мешавшим ему, однако, четко произносить каждое слово, отчего оно казалось особенно весомым, она сидела окаменевшая с полуоткрытым ртом. Но как только голос смолк и в доме наступила мертвая тишина, изумленно протянула:
— Бабоньки! К кому же он так? «Братья и сестры…»
— Да к тебе же, дура! Все мы теперь братья и сестры…
— Не… — мать покачала головой. — Братья и сестры бывают во Христе. А он безбожник.
— Дура! Васька! Ради бога, уведи ее от греха!
Олег на протяжении всей речи стоял, не отрывая взгляда от репродуктора. На скулах перекатывались желваки. Он словно и не слышал мою мать. Только когда окликнули меня, встрепенулся:
— Да, Васька! Нам пора! Бежим!
В этот день никого из однокашников мы повидать не успели, а когда через месяц, сдав экзамены государственной комиссии, вернулись проститься с городом, найти кого-нибудь не стало возможности. Ленька Стецкий пробился на бронепоезд и уже воевал где-то. Остальных ребят разослали в военные училища. Девчонок горком комсомола призвал на трудовой фронт — на заводы и в колхозы.
Володьку Елагина отправили в пехотную школу. Он оставил нам на память отштампованные наспех в артели инвалидов свои фотографии-визитки и новые ноты.
Встретили мы одного Зажигина. Вечером, накануне нашей отправки.
Он брел по тротуару среди спешащих со смены рабочих, в распахнутой футболке и стареньких шароварах, держа на руке снятый от зноя пиджак. Без очков, с измятым лицом, он, наверно, прошел бы мимо, не поддень его Олег плечом. Зажигин выпрямился, зло сузил близорукие глаза, но, узнав нас, расцвел:
— Ба! Кого вижу! Дон-Кихот с благонравным Санчо! Любимец богов Олег сын Иванов и Васька сын не Буслаев. Поклон!
Николай и впрямь поклонился. Олег смотрел на него молча и неопределенно.
— Вот чертовщина! И разглядеть вас как следует не могу! — забеспокоился Зажигин. — Бревна таскал на заводе и очки потерял. Вижу, стриженые. Когда ж туда?
— Завтра утром.
— Завтра?! — Зажигин зашарил по карманам. — Завтра, значит… Так… — Он надел пиджак, вытянулся. — Братцы! Не откажите! Все наши испарились. Я один, как перст. Даже пахан мой в ополчение добровольно подался: никогда не думал, что он такой патриот. А меня не берут. Я уже осточертел всем в военкомате… Братцы! Не побрезгуйте. Заскочим — выпьем. В первый и последний… Угощаю. Навек обяжете.
— Почему ж в последний? — Олег рассмеялся и обнял Зажигина за плечи. — Пошли, Николай не угодник…
Зажигин повеселел. В «американке» боком прислонился к стойке, театрально швырнул на прилавок четвертную:
— Русским людям русской водки по сто грамм.
— Водки нет. Берите пиво. А то и оно скоро исчезнет…
— Э! Ладно! В сей исторический миг не содержание важно — форма. Так, Олег?
Мы встали к свободному столику. Олег взглянул на часы. Зажигин спохватился.
— Извини. Болтаю. Язык мой — враг мой. Я не то хотел сказать… Ты знаешь? Поверь, в первый раз почувствовал, что я всех вас, разбойников, люблю…
Олег кашлянул, поднял кружку с пивом.
— Пей, Коля. А то нам пора…
— Э, черт, раскис… Ну ладно! Вертайтесь, ребята! Я, может, только прозрел, а военкомат слепым считает. На завод послали бревна таскать! А? На большее не гож. «Нестроевой, нестроевой»… Да разве можно с таким отвлеченным понятием подходить к человеку? Куда ж мне теперь? В институт? За книжечки? Э, ладно! Вам не до меня. Что только деется?! Девчонки-неженки, каблучки точеные, соплей любую перешибешь — бревна со мной ворочают.