Николай, может, впервые говорил искренне, а мы стояли как истуканы. Нас ждало прощание с родными, надо было успеть выкопать для них на огородах «щели» — укрытия от бомбежек.
Отправлялись мы от аэроклуба — двести курсантов, назначенных в одно училище. С песней прошли по шоссе мимо школы с заклеенными крест-накрест окнами, мимо школьного двора, заставленного партами: в школе развертывался госпиталь.
На перроне, кроме родных, других провожающих не было. Но перед прибытием поезда появился загнанный и запыленный секретарь горкома комсомола Синицын. Нас построили, и он охрипшим ска голосом зал напутствие. После митинга подошел к нам с Олегом.
— Сегодня третий раз сюда приезжаю. Все провожаем. — Подкладкой кепки вытер наголо стриженную голову. — Братаны в первый же день ушли — теперь, наверно, воюют. Скоро и я на фронт. Только замену подберу… Кстати, Олег, Топоркова школьным секретарем потянет?
— Надя? — Олег лишился речи, но потом пришел в себя и показал Синицыну большой палец.
Подошел поезд. Курсанты рванулись в забронированные для них вагоны. Когда я, заняв место, выглянул из окна, то увидел лишь медленно, буква за буквой, уплывающую станционную вывеску.
В училище мы с Олегом попали в разные роты, но я при каждом удобном случае навещал его и Хаперского.
Настроение у всех было неважным. Нас одели в старую солдатскую форму и водили засыпать песком потолки, возить учебные цементные бомбы, копать щели и бомбоубежища. Еще мы ходили в караул и дежурили на кухне.
Такое времяпрепровождение казалось нам преступным. Сводки с фронта раздирали душу.
Письма в наш город возвращались обратно со странной пометкой: «Адресат выбыл». Все объяснила моя мать. Она сообщила об эвакуации завода, об отъезде отца и соседей с нашей улицы.
Однажды осенним вечером мы сидели на камбузе вокруг бездонного бачка и чистили картошку. Горела коптилка, освещая скудным светом лица курсантов. Мы с Олегом попали в один наряд и сидели рядом. Скучный разговор пометался, как пламя коптилки под ветром, и угас. А потом кто-то тихо спросил:
— Братцы, а сможем ли мы победить?
— Ты что?! — нож замер у Олега в руках.
— А ты не штокай! — парень рассердился. — Можем мы начистоту поговорить? Никто из нас Адольфу челом не ударит.
— И все-таки — что? — Олег подался вперед.
— А ничего… Душа болит! У тебя нет?
Олег впервые в жизни попросил у соседа докурить, закашлялся от неумелой затяжки, зло затоптал окурок.
— Коммунизм будет! Обязательно будет! — парень захлебнулся от слов. — Это закон. Но сейчас-то на всей планете — капитализм. Так? А мы? Мы — одни. И, может, мы как парижские коммунары?.. А! Ребята! Нет, мы не сдадимся на милость! Будем биться до последнего! Мне не страшно! И жизни не жалко! Вы поймите — я не от страха. Я готов… И пусть погибнем! И не зря. На нас научатся, как… на Парижской коммуне… Здорово, что мы есть! Что боремся! Но…
Олег рассмеялся, хлопнул курсанта по загривку.
— Запутался, парень… В гражданскую сколько против нас государств воевало?
— Четырнадцать… Это я знаю…
— Постой! — прервал его Олег. — Советской власти сколько лет?
— Да я не об этом…
— Сочтем наши плюсы и минусы, — опять перебил Олег.
Нет, Пролеткин не зря ходил к Петру Кузьмичу Елагину! Тот научил его думать, вскрывать связь событий. И когда мы тащили огромный бачок на плиту, тот же парень сказал страстно, словно Олег спас ему жизнь:
— А ты комиссар! Настоящий! — и пожал Олегу руку.
Кроме нас с Олегом, от тех, кто был в этом наряде, в живых никого не осталось. Они погибли один за другим. Но память моя хранит их лица в колеблющемся свете коптилки. И даже голоса хранит. И неожиданное признание Олега. С ним часто случалось так: ходит, ходит, говорит о чем попало, а потом внезапно «проговорится» о самом сокровенном.
— Знаешь что? — сказал он мне в ту ночь. — До сих пор я не мог представить, как люди выносят пытки. Отец рассказывал, как белоказаки его другу спину шомполами жгли. Меня в дрожь бросало, как только представляю это. А сейчас, чувствую, сам вынесу, если придется. Честное слово! Железным становлюсь!
А на следующий день над аэродромом внезапно появилось звено быстроходных двухкилевых самолетов. Посты наблюдения с запозданием объявили воздушную тревогу. Самолеты прошли над аэродромом, но бомб не сбросили. Они подпустили к себе звено наших тупорылых «ишачков», а потом легко, одним маневром, ушли от них.