— Володя, отпусти руку. Теперь не сбегу.
И тут только я узнал — не узнал, а скорее догадался, что провожатый ее, налегший на трость с резиновым наконечником, дабы подтянуть одну непослушную ногу к другой, не кто иной, как наш Володя Елагин. Лицо изможденное, помеченное вмятиной на лбу, голова подергивается — передо мой стоял немощный старик.
— Вот ты каким стал, ас! — Елагин издали протянул руку, но скорее затем, чтоб на меня опереться, чем поздороваться, — Ну, давай поцелую! Обниматься не станем. Я весь как на шарнирах, сломаешь чего-нибудь. Кхе!.. И Наденьку обнять не позволю, Олег дуэли потребует… Не забыл ты ее, Топоркову-то?.. Кхе…
— Олег часто писал о тебе, Олег считает: вы братья, — тихо сказала Надя, будто сомневаясь в этом, и вложила узенькую, вялую ладошку в мою.
Пожать ее я не решился, а от сумеречно прищуренных глаз отвернулся.
— Братья… Да мне он почти не писал!
— Вот, вот! — подхватил Володя, осторожненько, боком присев на скамью. — И мне не чаще. Кхе… Монополистка ты, Надя!
— Была… Когда-то… — чуть слышно выдавила Надя. — А теперь… Теперь для него я только негодный комсорг.
— Надя! Надюшка! Не кисни! Уговор? — Володька подмигнул мне украдкой. — Кругом я виноват, Василий! Мне б Олега у себя не задерживать, сразу отпустить к Наде, а я до ночи его заговорил… Вот беда! С дороги он к ней не попал, а потом закрутился в делах и повстречался лишь на заводской комсомольской конференции…
— Как с незнакомкой… Как с чужой, — сбилась на шепот Надя.
— Ну да! — Володька вновь мне подмигнул. — Кто ж станет прилюдно, перед целым собранием личные чувства выказывать! Ты радуйся, Надя, что Олег жив, что возвратился! И все теперь в ваших руках. А Олега пойми. Он на какой престол повенчан? Может, на самый трудный. И ждут от него много. Кхе… Сама же свидетельница, как говорили: «Олег заводу подарок»…
Володя покосился на притихшую Надю и чуть повысил несильный голос:
— А я?.. Я, знаешь, кто по должности, Вася?.. Кхе… Комендант! Бродячий… Проснусь, и в обход по городу. Хожу и хожу — иначе ни сна, ни аппетита нет… Перипатетик! Слыхал про таких философов? По Древней Греции босиком слонялись и всякие мудрости на ходу изрекали. Кхе… Только я еще никак не умудрюсь на чем-нибудь сосредоточиться. Сяду за пианино, руки, как у куклы-дергунчика, пляшут. Стану писать — в глазах фейерверк. Что могу — так это свои картинки разглядывать. Кхе!.. Я выволок их все — с тысячу репродукций, не зря собирал… Венецианская школа, Флоренция, фламандцы, голландцы, Дюрер, французы и прочее — все школы налицо. Перебираю, пока в глазах не зарябит. Кхе… Боги, мадонны, шуты и короли, рыцари и красавицы — всех веков и сословий. Тогда — на улицу, шастать… Кхе!..
Володька и раньше почти не смеялся, а будто обозначал смех — дразнящим покашливанием. Но теперь и оно звучало иначе — вроде извинения за слабость. Может, оттого он на миг и нахмурился и, унимая внезапную дрожь в руках, постучал по земле палкой.
Недуг корежил Елагина немилосердно. И только мягкий, похожий на воркование Володькин говорок прежнее напоминал.
— Я и читать не могу. А честно — не хочу. Кхе… Отвык. На фронте две-три книги в руках побывало, и то не помню названий. Брожу по улицам, гляжу в лица — и будто читаю… Даже характеры, мысли угадываю. И знаешь, что открыл? Люди-то хорошие, черти! Только вроде бы стесняются этого, норовят испортить себя, хитрей, чем есть, показаться… Зачем? Боятся, дураками сочтут? Кхе!.. У меня ведь не взгляд стал — рентген! В госпиталях под завязку лучей тех набрался…
Опираясь на палку, он приподнялся, чтобы сесть поудобнее, и снова мне подмигнул:
— А думаешь, я напрасно брожу по городу?.. Нет! Помогаю Олегу! Без него, правда, загорелось узнать: а вдруг помру, хоть что-то от меня на свете останется?.. Нет, ты не думай, я не сдаюсь, мы еще повоюем, а я просто так, для интереса… Кхе!.. Школа, оркестр, стенгазеты да песенки, что сочиняли с Олегом, — вот и все, что я тут успел. И помнить вроде бы нечего — пустяки! Да и некому. Наших ровесников теперь раз-два и обчелся… Ан нет! Есть кому! Остались, кто был помоложе — класса на три, на четыре, а то и на пять. Их много. Я их не помню, а они меня узнают. И часто подходят, прямо на улице: «А я вас знаю, вы в нашей школе в оркестре и на пианино играли…» А одна девушка с завода даже песенку спела — помнишь? — при тебе, кажется, с Олегом ее сочиняли, в ритме вальса: «Наша семья дружна, цель у нас одна, лозунг — не унывать никогда, никогда».