— М-м-да!
— Что? — Зойка вдруг покраснела. — Вот ты какой стал!
— Какой? — И я почему-то смутился.
— Ладно! — Она разом пригасила короткий смешок. — Разговоры потом. А теперь — самовар! Скорей надо самовар ставить, а то от мамы влетит!..
Она не успела. Увешанная сумками, на крылечко уже поднималась тетя Вера.
— Где вы тут? — крикнула с порога. — Самовар не готов?
Весь тот вечер я провел у Пролеткиных. Память о нем — память о празднике, первом торжественном празднике моей души, а говоря точнее, и второго ее рождения.
Тетя Вера заявилась неузнаваемой, без тени усталости, с вдохновенным лицом, веселыми глазами.
— Зойка, за водой! — командовала она. — Да принеси от реки, ключевой! А ты, Васятка, в сарай! Испытай, как мы в войну в одиночку от одного бревна дровишки добывали. — А сама вдруг запела — сильно, в голос, словно уже насиделась за столом:
Зойка даже попятилась.
— Мам, ты что?! Вся улица сбежится!..
— А мне того и надо! Или права не имеем? Гулять нынче будем!
Посреди сарая лежало толстое длинное березовое бревно, словно обгрызенное с торца. Я скинул китель, поднял топор и стал мерекать, как к нему подступиться. Рубить на части — бог знает сколько провозишься. Ударил вдоль — только жалкую щепочку вывернул.
— Что? Загадка? — В сарай заглянула тетя Вера.
— Распилить бы сначала.
— Факт! Да когда, кому? То Зойка на работе, то я. Так вот и тюкали. — Она бросила мне полотенце. — Иди-ка лучше освежись на речке, а щепочек для самовара я и по двору наберу.
Совет ее запоздал. Дом Пролеткиных уже превращался в знакомый мне с детства дом открытых дверей.
— Где Васятка-то? — донесся с террасы голос жены Терентия Хватова. — Хоть взглянуть на него. Своих-то не дождалась… Ни Минькю-у… Ни Сенькю-у… Ни Санькю-у — все там полегли… А я живу… Зачем?.. Ох, Вася!..
За ней пришли еще две матери, потерявшие в войну сыновей. Они, деликатно удерживая слезы, засморкались в передники и, глядя на меня глазами, полными тоски и печали, вспоминали своих Мишку или Яшку, Ваньку или Сережку. Не тетя Вера, быть бы панихиде! Она тормошила женщин, настраивала их на иной лад.
— Ну чего ты? В дом проходи, посидим все вместе, споем…
Женщины веселели и убегали, кто за огурчиками еще от прошлогодней засолки, кто за капустой или заветным куском сала. Принесли и мутного, тайно сваренного самогона, старенький патефон.
Испуганно озираясь, появилась и моя мать, сев боком к окну, чтобы следить за своим домом. Меня словно бы не заметила. А я, забытый наконец в этом многолюдье, снова приковался взглядом к Зойке.
Она переоделась в белое платье — рукавчики фонариками, лицо согрела неяркой улыбкой, чем-то напоминавшей улыбку Ивана Сергеевича, и, неспешно хлопоча оголенными руками над незатейливым столом, словно отдыхала душой в привычном ей с детства обществе, сразу став похожей на ту чуткую Зойку, которая, прислушиваясь к чему-то в себе, слышала всех, кто был ей близок, — слышала и меня.
— Ну что ты смотришь? — в который раз спросила она, встретив мой взгляд, и легонько повернула меня за плечо к двери. — Терентий Хватов пришел, узнаешь?
Степенный «бог коленчатых валов» здорово поседел, на смуглом лице белоснежная щетинка коротко остриженных усов, отчего и глаза его тоже вроде бы обесцветились, подвыгорели. Припав на ногу, ушибленную в цехе заготовкой, склонив к плечу голову, Терентий Матвеевич застыл в дверях. На меня сразу скосил взгляд, но поспешил отвернуться к тете Вере.
— Старуха моя тут? — крикнул с деланной молодцеватостью.
— Старуха? — Тетя Вера переспросила строго, даже с осуждением и вдруг, приняв его тон, молодицей вывернулась из-за чьей-то спины, манерно взяла Хватова под руку. — А зачем тебе твоя старуха? Забыл, как на станции Тайга ночку коротали?
Сердце сжалось: они «играли» передо мной, перед всеми, благородно отвлекали нас от того, что неизгладимой печатью пометило Хватовых, — гибели их трех сыновей. Они старались не портить праздничной минуты. И Зойка — тоже. Потянув меня за рукав, чтоб нагнулся, она горячо зашептала:
— Ой, жуть! Сколько мне было-то? Четырнадцать… От мамки ни на шаг. И вдруг слышу: «Верка с Хватовым от эшелона отстали!» Я в рев! Мать-то выскочила с ним за кипятком. Думали, простоим в тупике, как обычно, полдня. А тут, как назло, паровоз сменили — и айда! Остались они на морозе в чем выскочили, даже без пальто. Нас догнали уже в Красноярске, с чайником, в рваных телогрейках — железнодорожники утеплили. Тогда напарник Хватова, дядя Захар Оглоблин, меня все смешил, чтоб не ревела… Да вот он!