Зойка снова наклонилась с прутиком к земле, что-то там крест-накрест перечеркнула и неожиданно выпрямилась, посмотрела на меня изумленно, даже с испугом.
— Ва-ася-я! — протянула вдруг, — Я сама, выходит, и виновата, что Олег враз так перевернулся, будто на все сто восемьдесят градусов. С меня началось-то! Еще в Сибири…
Началось с того, что в тамошней школе, где из-за наплыва эвакуированных учились в три смены, теснясь по трое на партах, Зойка в толпе незнакомой ей ребятни приметила Петьку Щербатого. Они были одногодками и независимо от нас с Олегом по-соседски знались даже в ту пору, когда Петькина мать прокляла Пролеткиных — за смерть мужа, за поломанную жизнь; тогда Петька из своего огорода в Зойкин даже «метро» прокопал под забором, чтобы тайком от всех переправлять к ней записки. А тут, встречая ее, делал вид, что незнаком.
Может, потому, что был донельзя худющий и бледный, кожа, кости да глазищи угольями. Дистрофик дистрофиком; Зойка в эвакуации на них нагляделась. Вот-вот начнет пухнуть с голода, а потом где-нибудь на улице подберут его окоченевшим, как подбирали в ту первую военную зиму других.
На улицу Петр почему-то после уроков никогда не выходил. Зойка и не выдержала — остановила его:
— Ты где живешь? Почему меня не узнаешь? Может, нам по пути?
— Я в школе живу, — признался Петр. — В своем классе.
— А мать?
— При чем тут она? — Петр отвернулся. — Лучше умру, чем жить по ее.
Оказалось, мать его устроилась куда-то буфетчицей, сошлась с пьяницей, в доме дым коромыслом, и Петьке противно домой заявляться. За то, что моет полы, колет дрова, топит печи, школьный сторож с уборщицей, его тайком в школе и приютили, подкармливают кое-чем.
Зойка все это пересказала своей матери, та — Терентию Хватову, а он и придумал:
— Один ему путь — к нам, в ремесленное. Иначе пропадет, золотая рота…
После училища Петр на завод, фрезеровщикам, годы вышли — на фронт. Зойке писал письма, писал и из госпиталя — был ранен в руку. А в поликлинику к Зойке пришел уже с заводским пропуском. Хватов порекомендовал Щербатого в отдел кадров — инспектором: следить, чтобы в цехах, как надо, принимали и использовали выпускников ремесленных училищ — сотнями их присылали отовсюду на набирающий прежнюю силу завод.
Петр был тогда весел. Хотя и стал инвалидом, тяжкий камень, что носил в себе из-за отца, после фронта, кажется, навсегда выбросил. Поступил в вечерний техникум, сразу на третий курс, в общежитии неплохо устроился. Еще раза два заглядывал он к Зойке в поликлинику, а потом заявился к ней домой, совершенно убитый:
— Не могу больше на этой собачьей должности. Ремесленников у нас миллион, и бед у них миллион. Разрываюсь на части, а какой толк? Начальство в цехах от меня только отмахивается: «Некогда! План!»
Петр парень-честняга. Ему — чтоб все с его подопечными было строго по закону: работа каждому по разряду и специальности, станки исправные и инструмент — полное внимание ко всем и справедливость. А новичков в цехах сплошь и рядом держат за пасынков, за подсобников, к настоящему делу не допускают, они-де зеленые, зря им такие высокие разряды в училищах присвоили.
Постоять за себя ребятишки еще не умеют, потому и на хлеб себе не всегда зарабатывают. А большинство из них — приезжие, общежитские, у многих ни отца, ни матери, осиротели в войну. Вот Петька и издергался до бессонницы от хлопот и переживаний за каждого.
Тогда Зойка вместе с Петром сходила к Хватову — в надежде на его мудрый совет. И Терентий Петра немного успокоил:
— Ты, золотая рота, на себя все берешь, так и правда свихнешься. А ты научись перекладывать и на других, они не меньше тебя за эту золотую роту в ответе. Не хотят тебя слушать — пиши бумагу, докладную по начальству, а копию береги для отчета. Пиши и пиши, капля камень долбит.