Он и еще кое-что Петру присоветовал, и тот приободрился, дела немного получше пошли. Чем дожидаться его докладных — они иногда и на стол Прохорова попадали, — стали находить, что лучше быть к Петру поотзывчивее, а значит, и к его подопечным. Но незадолго перед приездом Олега перехватил Петра в своем механическом цехе Ковригин:
— Это ты, писака, на нас докладные строчишь? На лучших наших рабочих и мастеров поклеп возводишь? А кто ты такой, думаешь, мне неизвестно? Яблочко от яблони недалеко падает! Хочешь, чтобы и я написал докладную о твоем папаше?.. Вон из моего цеха! Мы знамя недаром получаем и лучше знаем, кто у нас кто!
Случилось это при людях, тех же ремесленниках, и Петр был в страхе, что история его отца перед ними откроется. Дня три промучился в одиночку, потом пришел к Зойке, совершенно неузнаваемый:
— Мне лучше отсюда уехать куда подальше, где не будут за отца глаза колоть.
Тут даже Терентий Хватов растерялся — затрясся, обнял Петра:
— Сынок! Тебе, уедешь, может, и, правда, лучше будет. А нам? Не могу я и тебя потерять… Хочешь, живи у меня, забудь про все, займись одной учебой.
На следующий день он нашел Щербатого и сообщил, что в их училище свободна должность замполита и Петра на нее готовы взять, так как по всем статьям он к этому делу пригоден — и фронт прошел, и сам был станочником, техникум уже дошибает, а главное, хорошо знает, с чем на заводе сталкиваются выпускники, и сможет лучше их к этому подготовить. Народ-де в училище хороший, Петра не обидят, а как поставить на место Ковригина, стоит подумать. Петр уже склонялся принять такое предложение, политикой он всегда интересовался, о чем Олегу в ту первую их встречу и рассказал. А Олег его выслушал и вдруг как отрубил:
— Не имеешь права на это замполитство! Ковригин-то торжествует? А ты дезертиром окажешься! И кого воспитаешь? Хлюпиков, слабаков?
Петр и слова не смог вымолвить — побледнел так, что и Олег за него испугался, положил руку на плечо:
— У тебя цела докладная на Ковригина, можешь мне показать?
А все бумаги свои и ценные книги Петр хранил у Зойки. Уединились Олег с Петром, допоздна в бумагах его разбирались…
— Вот выходит, я их и свела! — помолчав, добавила к своему рассказу Зойка. — Наутро Олег с бумагами Петькиными в горком партии, а там за него и схватились: на заводе у нас за год три комсорга сменилось — один в деньгах запутался, другой в девчонках, морально неустойчивый, а третий сразу заныл, стал обратно в свой цех проситься, ничего у него в комитете не клеилось; вот Олега туда и сосватали. Вернулся из горкома: «Все! — говорит. — Передай Петру, чтоб не смел увольняться с завода. Не я буду, если не наведем у Ковригина порядок. А сначала я заставлю Федора перед Петром извиниться». Пошел к Ковригину в цех, да обжегся… А теперь…
— Ах, вы тут! — раздался веселый голос тети Веры. — С нами скучно? А я давно так не веселилась. Тебе, Васятка, спасибо.
Она втиснулась между нами, обняла за плечи.
— А в лагерь я поеду! — сказала сердито. — Куда же деваться? Сам директор просит. — И, тут же встав, она со смехом толкнула нас друг к другу. — А вы идите-ка погуляйте! Чего вам с нами, стариками, делать? У нас свои разговоры… Я лодку у Хватовых спрошу. Терентий не откажет. Вот и покатаетесь. Красотища!..
— Ты, мама, совсем?.. — Зойка притронулась пальцем к виску.
Но тетя Вера уже выскользнула за калитку и скоро вернулась с веслами и ключом.
— Крайняя… За железный колышек привязана. Лодка сухая, легкая… Ну?
— Вечно ты, мама… — начала было Зойка и вдруг — азартно и властно: — Бежим? Через сад…
По извилистой тропке, пригибаясь под ветками яблонь и вишен, она подвела меня к забору и, раздвинув доски, первой выбралась на «блюдечко». Я вылез за ней, выпрямился, и мне показалось, что тьма пропала, а сам я стремительно расту. Сначала представилась Зойка на краю обрыва, потом лодки, тихо трущиеся друг о друга просмоленными боками, потом, за лунным разливом реки, дымящийся луг и даже зубчатая кромка леса на горизонте — знакомая с детства картина. И церковь на горе у дальней излучины, и песчаные косы на перекате, и дряхлая вышка на острове, заросшем кустарником, и пашни на склонах, и непролазные джунгли ивняка на другом берегу.
Но Зойка уже спускалась к реке — цокали камешки по обрыву.
— Левее бери! Не забыл? — донеслось из тьмы.
Я осторожно нащупал первую опору, затем вторую, и скоро ноги понесли меня с камня на камень и чудом остановили только у кромки воды. А Зойка уже звала меня откуда-то сбоку.