Да, каждый из нас, как под панцирем, лелеял в душе эти дорогие воспоминания и всегда был рад выложить их на общее рассмотрение, чтобы согреть и укрепить других. Поэтому на фронте и не было друг от друга почти никаких тайн, даже личных, все письма, вплоть до интимных, поступали, как правило, на общий суд, и все, как свои собственные, принимали чужие переживания.
Не зря и мне пришлось однажды упрашивать Зойку присылать хотя бы пустые конверты, а потом сочинять по их поводу для друзей романтические небылицы. А она, Зойка, как и Олег, всегда была рядом со мной. Представлялась, конечно, иной, с детской скакалкой. Я и вообразить не мог, с какою, возвратясь, повстречаюсь. (Тут не словом, так тоном подчеркнул я свое восхищение перед новой Зойкой.) Вспоминал я и школьных друзей. И они, как я заметил по Елагину с Зажигиным и даже по Хаперскому, тоже словно и не расставались друг с другом.
Однажды, правда, пришла обида, когда вдруг не стало писем ни от Зойки, ни от Олега, но стоило тому подать голос, как снова былое во мне воспрянуло. И я говорил Зойке, что если и стоит что-нибудь брать из войны, так это прежде всего умение дорожить мирной жизнью, всем лучшим в ней, а еще — фронтовую взаимовыручку, солдатское братство и, наверно, пренебрежение к излишним благам, к роскоши или к карьере, не для того мы воевали, чтобы скатиться к такой суете сует, отравлять бытие, свое и общее, мещанскими потугами.
Все годы войны владело мной одно желание: исполнить как положено долг солдата. Я не жил, а служил, воевал — истово, на совесть. Все остальное как бы застыло во мне в ожидании лучших времен. Но Зойка ошибается, если думает, что мы с Олегом два сапога пара. Олег стремится подняться над жизнью, тянуть ее ввысь и ввысь к совершенству, возможно и недостижимому. Он умеет увлечь других, вечно недоволен тем, что есть, и даже от добра всегда ищет лучшего; он максималист, свои убеждения возводит в принципы, которые не сломаешь, пока не сломаешь самого Олега. Этим он часто ставит себя в такое положение, что умри, а своего добейся! Иначе — конец света, рухнут принципы.
А я иной человек. Мне хорошо везде, где меня не слишком дергают и не лезут в душу. Мне не надо славы, не мыслю я и большими масштабами. Могу целыми днями и с удовольствием копаться над чем-нибудь хитроумным, неподдающимся, хотя бы гайку наживлять в труднодоступном для подлаза месте.
— Ты летчиком, значит, стать не мечтал? — накрутив на палец прядку волос, задумчиво спросила Зойка.
— Конечно, нет! Пошел вслед за Олегом. Но я летал бы и всю жизнь, если…
— Но коли ты и в летчиках так пригодился, то, скажем, в инженерах и вовсе был бы как рыба в воде? — Она заглядывала мне в лицо. — Тебя, как я поняла, к чему-то подобному и тянет? Нет, я не о звании, его дает диплом. Я о призвании.
— Вот именно! — Меня сразу согрел ее непугливый, участливый взгляд. — К чертям диплом! За партой себя не представляю. И без него немалого достигают. Отец был малограмотный, а мастер на редкость. Или мама твоя…
— Ну это, конечно, не идеал — остаться малограмотным!
— Не идеал! — засмеялся я, скорее не от слов ее, а от теплого голоса.
— Можешь в вечерний институт поступить — есть при заводе. Петр Кузьмич Елагин там директором.
— Надо подумать…
Я так и уставился на Зойку, готовый согласиться со всем, чем в ней отзовется моя сумбурная исповедь, лишь бы продлить эти чудные минуты взаимосближения, но Зойка все это время была, увы, не только со мной. Она вдруг отвела глаза и сказала в сторону, будто самой себе:
— И все-таки самое-самое страшное вас с Олегом на войне миновало. Я не о смерти, не об увечьях. Есть такое, что кажется, лучше и не жить. Я знаю…
— Ты?!
Но Зойка уже встала:
— Смотри-ка, совсем светло! — И так же внезапно, с затаенным томлением воскликнула: — Когда же Олег домой заявится? Бессовестный! Хоть строчку бы написал!.. Ну, поплыли?
В моем переводе это означало, что наш разговор без оценки и утверждения Олега для нее — нуль. А Зойка неверной походкой спустилась к лодке, попросила для утепления мой китель и доверчиво улыбнулась:
— Я, может, усну…