Она обернулась, и взгляд ее не был растерянным, как вчера, и не ждал ответа, а был целиком углублен в себя, в тот мне неизвестный и, показалось, бездонный мир ее чувств, в мир всего пережитого ими с Олегом за долгие годы, который и для меня обретал теперь такую весомость, заманчивость, что захотелось заглянуть в него хотя бы краешком глаза. И я вдруг припомнил:
— А со мной Олег еще в школе о тебе секретничал.
— Правда? — На смуглом Надином лице пробился румянец, — Слава богу, что мне не открывался так долго. Я б испугалась. И ничего б тогда между нами не было.
Надя снова прищурилась и словно исчезла на миг, а потом, пригладив височки, вернулась.
— Ох, и глупа я была до войны!.. Кино, волейбол, футбол — мы с папой ни одного матча не пропускали… Правда, и в музыкалку я бегала, и в балетную студию, но это так, без увлечения, за подружками и ради престижа. А людей как делила? Веселый человек — находка, поближе к нему! Угрюмый — в сторонку, испортит настроение… А с Олегом открылись другие, понятия, прежде мне недоступные. Тогда и призадумалась: а что же я такое сама? Для чего на свете?
— А дальше? — осмелел я, Надя, прикрыв глаза, казалось, обо мне забыла. — Как же вы с ним…
— Тебе интересно? — Она сразу обернулась ко мне. — Что ж? Расскажу. Хотя, сознаюсь, что за эти длинные годы и с другими не раз откровенничала, не выдерживала одиночества. Ведь оно так давно было, наше с ним первое и «чудное мгновение», что порой я даже и сомневаюсь: а было ли оно вообще?..
Надя сорвала с акации пыльный листок, растерла его в ладонях и, аккуратно отряхнув руки и платье, слабо улыбнулась:
— Ладно… Слушай…
На первый взгляд их история мало отличалась от тьмы других историй военной поры, сводимых к крылатой формуле поэта: «Жди меня, и я вернусь…» Я много встречал на фронте тех задумчивых солдат, по которым где-то за тысячи верст тосковали их беззаветные подруги, тогдашние Ярославны, но таящие свой плач в себе, чтобы не поранить других, уже лишенных войной и этого нелегкого права — ждать.
С тайным плачем жила и Надя. Не из-за горя — она ведь не потеряла, наоборот — в войну обрела Олега. Но вместе с ним, еще непонятным, далеким, обрела она и нежданную боль, неотступные сомнения.
Она не была, по сути говоря, ни обласкана, ни согрета Олегом, к чему так привыкла в своей семье, в чем представлялся ей смысл любви по книгам, кино или в грезах о будущем своем Ромео.
Олег поразил ее, когда после смерти отца пришел к Елагиным — и не несчастным пришел, а как судья, вот-вот драться начнет! В Наде тогда что-то зябко дрогнуло. Потом в пионерском лагере — от его бесконечных «встрясок». И наконец, в школе — на шопеновском вечере.
Она удивилась, когда Володька пригласил ее сопровождать доклад Олега хорошо наигранным еще в музыкальной школе этюдом Шопена.
— Олег и Шопен?.. Это смешно! Ему бы под духовой оркестр с ружьем маршировать!
— А ты попробуй! Олег — это чудо!
А потом, захваченная его необычным докладом, она вместе с подружками из музыкальной школы, как волшебного мига, ожидала в темной комнатушке за сценой своей очереди играть. И вот вспыхнула лампочка над пианино, прозвучали из тьмы слова влюбленной в Шопена Жорж Санд, теперь обращенные им, Олегом, к ней, к Топорковой:
— Играйте, играйте, бархатные пальцы!..
Все, кто играл до Нади, потихоньку пробирались в зал. Она уйти не смогла — села на стул в той же темной комнатке и затаилась, еще слыша в себе эхо недавних аккордов. Потом туда влетел Олег, за что-то упрекнул хлопотливого Володьку. В зале зажгли свет. И Надя увидела, как пылает от пережитого лицо Олега.
— Вы, наверно, поэтом станете? — обнаружила она себя и от смущения и в благодарность за такой сказочный вечер.
— Надя?! — Он схватил ее за руки, обрадовался. — Ты волшебно играла! Спасибо!.. Нет! Какой я поэт? Это так — не свое, от других отраженный свет… — И вдруг сжал ее руки до боли. — Почему ты тут спряталась? Почему ты вечно в тени?.. Есть такая красота — я весь вечер об этом думал. Выше музыки, выше поэзии! Вот ее бы познать! Помнишь, Маркс сказал: счастье — это борьба? Это правда, я чувствую… Стой! Почему ты убегаешь? Надя!