И тут Олег крепко взял Надю за плечи, повернул к себе:
— Ну? Говори! Ты прочитала дневник?
А она ответить ничего не смогла — ткнулась в его еще теплую шинель и разревелась.
— Вот и все! — вдруг сказала мне Надя, сразу став другой, чем была в рассказе, — молодой женщиной, с грустноватой улыбкой взирающей на что-то давнее, полудетское. — Мы всю ночь прятались с ним в разных подъездах, отогревались на вокзале кипятком, но об этом не рассказать… Да и нечего… Это надо самому испытать. А назавтра Олег улетел — самолеты они своим ходом погнали. И больше у нас ничего подобного не было. Только письма, письма… Правда, он и сюда приезжал всего на четыре часа. Но это другое, вспоминать не хочу. А письма — что ж? — они как осеннее солнышко. На припеке согреют, а в тени… Нет! — она сама же себе и возразила. — У Олега и письма живые, горячие. А у меня, наверное, сухомятка. Бумагу на стол кладу, и слова, в душе нежные, легкие, — как в кандалы… Точно!
В подтверждение догадки или себе в осуждение Надя даже головой покачала и задумалась, отчего глаза ее почти спрятались в глубоком прищуре. Но губы тронула вдруг легкая улыбка, согнала с лица тень, и вновь взглянула на меня Надя уже открыто и даже с некоторой горделивостью.
— А знаешь, — и голос ее окреп, — я все-таки больше стала самой себе нравиться. И даже уважаю себя чуть-чуть… Сколько мне было, когда Олег в мою жизнь ворвался? Всего шестнадцать… С тоски по нему да от всяких сомнений я в одиночестве или кончилась бы, или в спичку превратилась, не догадайся уйти из школы на завод, приемщицей ОТК. Папа, конечно, охал, мол, учебу и работу одновременно не вытянешь, надорвешься… А мне на заводе было веселей и с Олегом поуверенней. Вот с тех пор все себя тяну и тяну, поблажки не давала и почти уже вытянула — осталось диплом защитить… Им сам Елагин, Петр Кузьмич, руководит — темой заинтересовался, она напрямую от нашего производства идет. И в цехе ко мне хорошо относятся, даже немного балуют… Теперь и я этажом выше себя чувствую, пораскованней…
Но улыбка ее потихоньку угасла, а глаза, показалось, стали темно-вишневыми.
— А чего боюсь?.. Вдруг перед Олегом я из-за писем своих неумелых не живая, а вроде бы тоже письменная?.. Что, если выстыло то, новогоднее?
— Да нет… — стал уверять я, — Олег не такой, чтоб лицемерить.
— Да, не такой! — Надя обрадованно кивнула. — Ой, он смешной! Ведь что удумал? Зажигина приставить ко мне для наблюдения! Гляжу, что это Николай ко мне зачастил? «Надя, пойдем в кино, пойдем туда-сюда». Стал на дороге встречать, цветочки дарил, книги. А однажды признался в любви! Да так натурально, что я поверила — пойдет и застрелится. Я в слезы. А он злющий стал — жуть! «С меня, — говорит, — довольно! Я не артист, а убытки вы мне с Олегом возместите. За цветы, кино и прочее». И признался, что Олег его заставил провести «разведку боем». Я, конечно, в амбицию, отчитала Олега. Он покаялся: наслушался вздора о женщинах, насмотрелся на всякое, засомневался во мне…
Она рассказывала, а я будто продолжал вчерашнее плавание по пустынной ночной реке — уже за островом, где будто бы передо мной то вставала мель, а то стеной накатывала волна или вдруг налетала непогода, а я все плыл и был озабочен лишь тем, чтобы не потревожить, не покачнуть сидящую передо мной и смутно похожую на Зойку девушку. И так приятно и боязно было мне охранять ее покой, ждать, чем окончится это плавание, что, когда Надя, вспомнив о забытом дипломе, собралась уходить, я с чувством выпалил:
— Спасибо!
Она засмеялась:
— За что? Чудной ты, Вася. Однако побегу. Через неделю защита. Провалюсь, хоть в цех не ходи: конец полугодия, а я отпуск взяла. До свидания!
Ее порыва хватило до калитки. А там она как на преграду наткнулась. Отступила, а потом, открыв какую-то книгу, извлекла из нее газетную вырезку.
— Знаешь, Вася, я всю ночь перечитывала Олеговы письма. И вот среди них нашла стихи. Он перед самой Победой их прислал. Они понравились мне, я их даже в цехе читала. А парторг и подскажи: «Отдай в газету, пусть напечатают». Я помчалась в редакцию. Думала: «Вот Олега порадую — стихи весь завод прочтет!» Редактор чуть ли не с рукой у меня их оторвал: «Фронтовик! И стихи приличные! Чего ж так долго при себе держала?» Написали несколько слов о самом Олеге и поместили со стихами вместе. Их потом и по радио читали. Послала газету Олегу, а он… учинил мне разнос! Сказал, что пишет скорее всего в последний раз: нет уверенности, что я, мол, и впредь не пущу его письма в оборот, для пропаганды и агитации. «Я, — говорит, — пишу их только тебе, а тем паче стихи. Только верному другу так могу раскрываться. А другим мои словеса могут показаться слишком громкими. Да и не поэзия это вовсе, а так, рифмоплетство. И вообще, есть такие святые вещи, которые в ходовую монету превращать не положено». Я места себе не находила, пока Олег не прислал индульгенцию — отпущение грехов. Его друзья по эскадрилье утихомирили. Но вчера я и эти стихи по-другому прочла. Ведь в них сам Олег! Взгляни!