— Не надо, Вася! Это лишь для меня! — И вдруг предложила: — Посидим на крылечке… Душно здесь стало…
Известняковая дорожка расстелилась от крылечка к калитке. И я долго не в силах был поднять взгляд от этих крупных, ровно уложенных камней, с годами вросших в землю. Мне ничего бы не стоило вспомнить историю любого из них — как мы втроем, Зойка, Олег и я, лазали по каменным развалам у реки и искали там эти тяжелые, широкие плиты, а потом или одни, или с оравой ребят втаскивали их наверх, к крыльцу, где тетя Вера шумно хлопотала о том, куда какую лучше уложить, чтобы было поровней, пошире, и Ивану Сергеевичу, с его-то деревянной ногой, на этих камнях не споткнуться. Мог бы я отыскать среди них и плиту с целым кладбищем причудливых древних моллюсков — окаменелых свидетелей морских волн, когда-то гулявших над нашими местами.
Но дорожка эта казалась мне лишь широким зеленовато-белым полотенцем, а Зойкина исповедальная речь, что звучала над ухом, сливалась в глухой монотонный гул, прерываемый лишь тайным моим сожалением: «Зойка, Зойка… А я?.. И зачем мне теперь все это знать?», пока, причитания, эти вдруг не оборвались, а дорожка, перед глазами не дрогнула и не сузилась — сначала в луговую тропу, потом в лесную и не зазмеилась куда-то, в гору и в гору: это Зойкин голос прорвался все-таки сквозь унылую мою отрешенность:
— На этой горе Медведихе мы и попрощались…
И тогда оказалось, что я слышал все, о чем она говорила, потому что отчетливо увидел Зойку — с косичками — и тех двух парней — десятиклассников, что на рассвете постучались в Зойкину комнату, всполошили их с матерью, а высокий блондин — Зойка величала его лишь уменьшительно — Владик, сказал:
— Мы всем классом идем на Медведиху, встречать зарю. Ты должна пойти с нами!
— Я?! Но я из другой школы и еще восьмиклассница. Ваши меня засмеют!
— Зойка! Школа позади, а это, может быть, наше тобой последний подъем на Медведиху. Послезавтра нас с ним, — он обнял товарища, — уже призывают — и на фронт. Мне надо… Надо все с тобой обговорить…
— На фронт?!
Зойка моментально оделась. Но что там было у них на той высокой горе, куда и прежде они с Владиком уединялись, она не рассказала, а говорила о том, каким счастливым и веселым был этот парень на длинном пути туда — то луговой, то лесной, а потом каменистой тропой, как все подшучивал над тугими косичками, хлеставшими ее по спине: «барабанные палочки!..» А потом Зойка сразу перенеслась в тот студеный сибирский день, когда постучался к ней мальчишка, братик Владикова друга, вместе с ним ушедшего на фронт.
— Ты — Зойка? Брат мой просит прийти к нему. Сам он не может, увидишь почему.
Она увидела человека без обеих ног, с обрубками вместо рук. Он сидел в старом кресле и, зажав в обезображенных культях стакан, допивал водку. Протезы валялись на полу. Опустошив, он поставил стакан на стол и поднял на Зойку мутные глаза.
— Похоронка на Владика не приходила? Нет?.. Придет, хотя он и просил всех, если что с ним случится, домой не сообщать. Мать жалел, она ведь сердечница: «Пусть, — говорил, — хоть чуть-чуть подольше поживет». Поэтому я ни своим, ни ей не писал.
Он оперся культями о стол и, не приглашая сесть, произнес, видно, давно уже заготовленное:
— В общем, так… Война окончится, поезжай на реку. — Он сказал и ее название. — Привези оттуда бутылку воды и предай тут родной земле. В той реке они остался… Мост навели, а мы с колонной как раз посреди его и застряли, когда эти гады целой тучей с бомбами и пулеметами налетели… В щепки все! Спаслась нас кучка, да и те, как я, искалеченные… К его матери я не пойду — это дело твое. На тебя Владик просто молился… — И он, кивнув братишке, чтобы снова налил ему водки, предложил Зойке: — Выпьешь?
— Не-ет!
Будто волны той роковой реки вышибли ее за порог, понесли куда-то, а вокруг все рушилось, разлеталось в щепы — и все подгоняли Зойку уже вслед ей сказанные инвалидом слова:
— Пей! Я — пью! Лучших не стало — ты понимаешь? — лучших! От кого бы и племя еще лучшее произросло… А я что теперь? Обрубок!.. Миллионов нет! Какая же жизнь без них? Инвалидная, малокровная… И когда воспрянет народ, если столько кровищи из него выхлестало?
Зойка пришла в себя, наверно, от мороза или потому, что на городской окраине ее остановили глубокие снега. Повернула обратно, но город, почти родной, пока жил в нем Владик, теперь отпугивал ее. Школой — в ней он учился: дальше, дальше от нее! Библиотекой — и туда ни ногой: там часы просиживали рядом. Но куда бежать от Медведихи?