Влетела домой сама не своя. А тетя Вера, о том не ведая, надоумила, куда бежать дальше.
— Ты из госпиталя? — спросила, взглянув на дочь: оттуда Зойка частенько возвращалась сумрачной.
— Из госпиталя?! — Она словно подсказку услышала. — Да! И сразу туда убегаю, только кое-что прихвачу.
Тут я и узнал, кого запечатлела вторая фотография.
Капитан был танкистом, третий месяц лежал на спине в отдельной палате, весь загипсованный, привязанный для неподвижности к топчану, но руки у него действовали. И вот, чтобы меньше скучал, сестрички и нянечки научили его вязать спицами носки и варежки. За этим занятием Зойка впервые его и застала. Со впалыми щеками, грустным взглядом, с застывшей на губах улыбкой, капитан так проворно орудовал спицами, что Зойка невольно воскликнула:
— Вот это да!
А он слегка скосил на нее глаза и с той же мертвой улыбкой спросил:
— Тебе ничего не связать? А то тащи шерсть.
— Мне? Нет…
— Тогда спроси у других. Шерсти надо, чтоб простоя не было.
Шерсть и заказ (для детского дома) обеспечила по Зойкиной просьбе тетя Вера. А вскоре возле неподвижного капитана Зойка приспособилась учить свои уроки — особенно математику и немецкий. Тот однажды сказал:
— Назови два любых трехзначных числа, а я их перемножу.
Ответ был назван так быстро, что удивленная Зойка перепроверила его по бумажке — ошибки не было.
— Как же вы так умеете?
— Математика — моя страсть, — ответил он меланхолично, но с той же странной улыбкой на сухом костистом лице.
Как орехи щелкал, решал их школьные задачки, а когда затруднялась Зойка в переводе с немецкого, подсказывал как из словаря и наизусть прочитал ей на немецком гейневскую «Лореляй» и шиллеровскую «Девушку с чужбины». Откуда такие познания, объяснять не стал.
Он вообще избегал рассказов о себе. И писем никогда писать не просил. А Зойка, зная, что разговаривать с иными ранеными можно только на отвлеченные темы, расспросами его и не мучила. Зато стало потребностью самой ему все рассказывать — и не только о школе или о себе с мамой, но и о Владике с Олегом, а иногда даже и обо мне, читать ему письма, которые получала.
Это даже доставляло ей удовольствие. Капитан же говорил мало, но по лицу его, по добрым, печальным глазам и даже по вечной его улыбке, застывшей только на первый взгляд, она угадывала, что все Зойкино ему интересно и близко. И — как оказалось, даже необходимо, и больше того — дорого!
Когда Зойка простудилась и с неделю не была у него, капитан попросил госпитального политрука узнать, в чем дело, а к нему, кроме Зойки и медперсонала, никого больше не присылать. Ее же встретил с заметной радостью в обычно меланхоличном голосе:
— Как там с Олегом? Как с Владиком? А Вася не прислал новенький анекдотец?
К нему, капитану, не думая зачем, она и примчалась в тот страшный для нее день. Упала головой на его твердую загипсованную грудь и разрыдалась, успев сказать:
— Владика больше нет!
Он долго молча гладил ее голову, плечи, выплакаться не мешал, а потом вдруг хрипло сказал:
— Это еще не самое страшное!..
Зойка так и отшатнулась — как мертвеца услышала. И слезы пропали. А он говорит: «Жить иногда страшнее, чем умереть». И достает из-под подушки кожаное портмоне:
— Открой, достань фотографию девушки и прочти, что на обороте написано…
— Я стала, Вася, читать, — прорвался ко мне живой Зойкин голос, — и снова слезы на глаза… Лицо у девушки красивое, гордое, а слова нежные, клятвенные… Ну… Ну… — Она преодолела спазм. — Владик мне такие же на память оставил. Вот… А капитан спрашивает: «Прочла? — и говорит: — Мы обменялись с ней фотографиями, когда я на фронт уезжал. И сразу связь между нами прервалась — наш райцентр захватили фашисты. Думал, в армию она ушла медсестрой или в госпиталь, а может, эвакуировалась и где-нибудь работает или в институте учится. Куда ни заносило меня, за каждой девушкой, на нее похожей, кидался вдогонку: не она ли?.. А ее… Ее уже не было в живых… Фашисты собаками ее затравили…»
Подробностей капитан не знал. Выяснил только, что в село девушка пробралась из леса, от партизан, возможно, для разведки или просто соскучилась по матери, потому что на ночь укрылась в родительском доме. Наверное, понадеялась, что на окраину села фашисты не заглянут или что успеет в случае опасности скрыться: за домом начинался заросший кустами овраг и тянулся до самого леса. И может, скрылась бы партизанка, не явись за ней кем-то предупрежденные фашисты с целой сворой огромных собак. Они кинулись по следу, и наутро у леса жители нашли до ужаса обезображенный труп беглянки. Там, на месте гибели, ее и похоронили.