— Покой ей нужен, покой… Понимаете?
— Окна открыть! — приказал врач.
Зойка поглядела сначала на двойные рамы, потом на меня. Я попробовал раму потрясти. Она не поддавалась. В горячке я мог бы высадить ее силой или перебить стекла, но Зойка подала мне кухонный нож.
— Гвозди отогни… Спокойно, Вася. Все будет хорошо.
Я вытащил рамы, распахнул настежь окна.
— Теперь иди в сад. Понадобишься — кликнем.
Зойка легонько подтолкнула меня в спину и проводила через темные сени, но на крылечке мы поневоле задержались. Длинный черный лимузин бесшумно прокатился по мураве и замер перед нашей калиткой. Хлопнули дверцы, послышались чьи-то голоса.
— «Скорая», что ли? — удивилась Зойка. — Но ее не вызывали…
— Васятку спрашивают! — донеслось с улицы. — Говорят, от директора завода…
— От директора?! — Зойка соскочила с крылечка.
У машины, уже облепленной ребятней, красовался, привалясь к радиатору, Аркадий Хаперский. Он улыбнулся Зойке и, протянув руку, шагнул ко мне.
— Хватит праздновать, ас! Пора выполнять обещания. Прохоров ждет. Директор!
— Не могу! — Я взглядом попросил у Зойки выручки.
— Можешь, Вася! Можешь! — загорелась она. — Езжай! Без тебя управимся.
— Ты, Зоинька, всегда бальзам на душу. — Хаперский словно к ручке ее вознамерился приложиться, но его отвлекли ребятишки, готовые, кажется, забраться и на гладкую спину машины. — По частям растащат… Мы, Вася, подождем тебя на углу, а ты переодевайся и дуй туда… Привет очаровательной медицине! — Садясь в машину, Хаперский помахал Зойке.
Она подтолкнула меня к дому.
— Собирайся! За мать не тревожься. Я с ней побуду.
Когда я подошел к углу, директорская машина уже была там. Аркадий распахнул заднюю дверцу.
— Рули, Боря, на наше местечко, — уже другим, скучноватым голосом сказал он шоферу.
Машина зло фыркнула, всполошив стайку кур, и рванулась вперед. Я вжался в мягкие подушки и в этой сильной, просторной машине почувствовал себя лишним. Хаперский же, по-хозяйски отвалясь к подлокотнику, сидел свободно и, глядя за окошко, будто скучал. Потом круто обернулся ко мне, отрывисто спросил:
— В газету хочешь?
— Куда?! — Мне показалось, ослышался.
— В городскую газету могу устроить, — снисходительно пояснил Аркадий. — Туда прислали редактором стоящего журналиста. Мы подружились.
Пока я переваривал эти слова, Аркадий рассмеялся:
— Брови сдвинул! Узнаю! По-прежнему не любишь, чтоб тормошили? Но я не Олег! — Он накрыл мою руку теплой и мягкой ладонью. — Я, Вася, почему так говорю? — Его голос затеплился лаской. — Самого когда-то, как из пушки на луну, турнули из армии. Приземлился — без профессии, с одним школьным аттестатиком. Ну и хлебнул лиха. До сих пор не опомнюсь! Разве я о заводе мечтал? Нет! Моя богиня — Фемида. А теперь — что?.. Теперь заколдованный круг. Попробуй вырвись!
Он говорил, а глаза его зорко шарили по сторонам, И вдруг он цепко вгляделся в мое лицо.
— Но как ты, однако, слушаешь, Васька! Словечка не упустишь! Все в себя — и на переплав! Да ты ж прирожденный журналист! Верно говорю! А сочинения какие в школе писал? Блеск!
Настал черед удивляться мне. Я оглядел Хаперского заново. Он заметно возмужал. Шея раздалась, окрепла, лицо уже не казалось бледным и вялым. Под девически розовой кожей своевольно перекатывались желваки. Крупный лоб выдавал упрямство. Пальцы на подлокотнике играли нерастраченной силой. Хаперский дал себя рассмотреть, а потом снисходительно улыбнулся:
— Ну? — глаза его, наверно, отгадали мое впечатление. — Знаешь что? А может, мы к генералу не сразу? Или вообще в другой раз? Смотаемся за город, в лесок? А? — В полном восторге от моего безмолвия он снова сжал мою руку. — Хорошо с тобой, чертушка. Легко.
— Мне тоже, — вырвалось у меня.
Я свободней устроился в машине. Мягкая ладонь Аркадия, накрывшая мою руку, стала потной, но я не сдвинул ее с места.
Выскочив за город, машина прокатилась по высокому мосту над рекой и, сбавив скорость, поплыла зеленым коридором — с двух сторон ее плотно обступил лес. Аркадий ожил, перегнулся к шоферу:
— Стоп… Нам, кажись, сюда?
— Дальше, — возразил тот. — След увидим.
Вскоре лимузин свернул в лес, поворчал, переваливаясь с кочки на кочку, и затих на круглой полянке с плоским замшелым камнем посередине. Хаперский, выскочив первым, пнул ногой пустую консервную банку, поддел пожелтелую от солнца газету.
— Это наше, Борис? Прокол! — И он повернулся ко мне. — Я заядлый турист, Вася. Мусора после себя — ни-ни! А в тот раз мы, видно, хороши были с Оборотовым. Это тот, из газеты. Одно дельце с ним обсуждали. Надо поднять…