— Зойка! — сказал я, не веря глазам. — Это ты — Зойка?! Спасибо! Ты заправская медичка!
Голова моя, враз отяжелев, сама упала на ее плечо, по волосам моим пробежали чуткие Зойкины пальцы:
— Ну, что ты? Что? Дурачок… — прошептала Зойка. — Из-за чего расстроился? Все наладится. Мы с ней даже очень душевно поговорили.
Она отстранилась и отошла к двери.
— А на хорошую медичку я и вправду хочу выучиться. Капитан тот надоумил… Я у него в палате наревелась тогда по Владику, сказала, в школу нет больше сил ходить, а он и посоветовал: «И не ходи, самая пора сменить фронт. Клином клин вышибают. Вот, говорила, в фельдшерское училище девчонок набирают… Сейчас это самое нужное дело!..»
Зойка замолчала, задумалась. Я ждал, что вернется к рассказу о капитане, прерванному днем на крылечке, откроет, что же было для него страшнее самой смерти. Но Зойка вдруг рассмеялась:
— Ой! А мама-то что сказанула твоя!.. «Ты выходи за Ваську замуж. А то подцепит его какая-нибудь шлюха, он податливый. А я для вас расстараюсь. Все у меня припасено»…
Наморщив лоб, Зойка вгляделась в меня попристальней, совсем по-женски и серьезно сказала:
— Я бы вышла за тебя, Вася. Честное слово! Не колеблясь. Если б, конечно, позвал… И если бы не тот капитан… Он мне пишет каждую неделю… И я пишу… Я люблю его, Вася!..
Она посмотрела на меня грустными глазами и устало усмехнулась:
— Спать ложись, жених! До свиданья!
На дорожке раздались ее быстрые шаги, и все стихло.
3
Наутро, когда я проснулся, мать уже была на ногах и выглядела бодрой. Возможно, так показалось из-за незнакомого темного платья на ней. Ватник исчез — плечи матери покрывала белая шерстяная шаль. Мать словно помолодела, я даже хотел сказать ей об этом: Но она, подождав, пока я умоюсь, смиренно, как монашка, опустила глаза.
— Завтрак готов. Можешь кушать… — И ушла.
Я удивился опрятности стола, накрытого не в кухне, как обычно, а в горнице, свежевымытому Зойкой полу, а еще больше нарядности старинных тарелок, возле которых поблескивали новенькие, хотя и с допотопными клеймами, вилки и ложки. И завтрак был преотличный! Яйца, кофе с молоком, белый хлеб с маслом. Мать, встретив мой взгляд, усмехнулась и опустила глаза, снова напомнив монастырскую послушницу со старых картин. Ворохнулась жалость.
— А сама?
— Поела… Ты будешь дома? Я ненадолго уйду…
Взгляд ее был пришибленный, утомленный. Я молча кивнул.
У меня — хоть вой! — осенним ветром заныло в душе. Вымытый пол, составленные в уголок оконные рамы, непривычно резкий для нашего дома свет, бьющий через промытые стекла, напоминали вчерашний разгром — и в душе и дома. Все в нем выглядело чужим, необитаемым.
Я вышел в сад. Тяжелые ветви яблонь подпирали рогатки, поставленные отцом еще до войны. Для стока дождевой воды он протянул с крыши желоб к большой, врытой в землю бочке. Груда камней, собранных им с участка, густо поросла травой. На кольях забора висели то ржавая проволока, то погнутый обруч. Отец ничего не выкидывал, особенно из металла, на все имел свои виды.
Обойдя усадьбу, я словно заново осмотрел дом. Громоздкость вещей — кровать с телегу, дубовые лавки, сундук — создавала видимость, что обстановки много. Но, приглядевшись, я понял, что дом до странного пуст. В нем не хватало мелочей. Мать даже Библию свою куда-то запрятала. И этажерка возле моего столика была пуста. Я ставил на нее учебники, библиотечные книжки, шахматы. А теперь на верхней полке ее нелепо торчали пыльные бумажные цветы.
«Куда же все исчезло? И где мои школьные бумаги?» Я вспомнил вчерашний разговор в машине и вздумал полистать свои сочинения: «Чего в них открыл Хаперский?.. Все где-нибудь припрятано. Мать из дома и мусор без разбора не выбросит».
— А где мои книжки, тетради? — спросил я ее, когда возвратилась.
— Какие?! — Она испугалась. — Ты ничего не привез!
— Старые… Школьные…
— А… Все цело, сейчас принесу.
Она, как и раньше, озираясь, не иду ли я следом, скрылась в сенях. Загремел замок на чулане, я вспомнил вдруг, как когда-то разыскивал там пулемет, и ноги с такой быстротой перенесли меня в сени, что мать успела только заслонить собой открытую дверь. Я повернул выключатель и зажмурился: то ли от яркого света, то ли от вскрика матери.
Это был не чулан, а заправская келья. Со стены на меня строго взирал осанистый поп с густой до пояса бородой. Под его портретом я увидел столик с материнской Библией, стул; в углу длинную рясу, кадило, а вдоль стен окованные сундуки, полки из толстых досок со старинными книгами в кожаных переплетах.