— Кто же это, Ирина? Протасов? Протасов?.. Почему не помню? А величать как? Василий? А по отчеству? Савельевич? Вы извините, Василий Савельевич, — глаза ее стали насмешливыми, — я растерялась, увидев такого героя. Проходите. Вы очень кстати, а то мы сидим здесь, три бабы… Чего уж там? Теперь можно и так говорить, дочери взрослые… Сидим и скучаем… Милости прошу!
Я замешкался, взглянул под вешалку, она рассмеялась:
— Шлепанцы ищете? Нету, нету! Где уж нынче порядок блюсти? Нервы не те! Проходите…
И тут в прихожую с букетом в руках проскользнул из-за двери Хаперский.
— Здравствуйте… — Он как-то натянуто осклабился, слегка поклонился. — Встретил Василия, спрашиваю: «Куда?» Говорит: «Ира приехала». Я и присоединился.
Лица Чечулиных вытянулись. Ира, не взяв цветы, отступила в комнату, мать небрежно бросила:
— Что ж! Зашел, выгонять не буду. А веник свой кинь у порога, на обратном пути захватишь. Мусора не держу.
— Ах, к нам гости! — С дивана в гостиной поднялась Раиса, полнотой догнавшая мать. — А я немного вздремнула… Милости просим.
Перед Раисой стоял накрытый стол с початой бутылкой легкого вина.
— Баловались в честь Ириного приезда, — объяснила Олимпиада Власьевна, передвигая посуду. — Ты, Аринушка, принеси тарелки, попотчуй гостей.
Сказала для вида, потому что свой стул повернула спинкой к столу и Аркадия усадила в сторонке. А меня, присев на диван, кивками поманила к себе Ирина — тронула прохладными пальцами мою руку и прошептала, словно что-то суля:
— Ну, здравствуй… — И тут же чинно выпрямилась.
— Что ж, Аркадий? Говорят, свадьба скоро? — на всю квартиру спросила Олимпиада Власьевна.
— Чья? — Аркадий отозвался не сразу.
— Жить-то у генерала будете? — насмешливо намекнула Раиса.
— Ах, вот вы о чем? — Аркадий лениво поднялся. — Сплетни! Никакой свадьбы не будет.
— Отказала?! — в один голос воскликнули мать и Раиса.
Аркадий усмехнулся, потрогал безделушки на комоде.
— Ого! Кедровая шишка! Из Сибири привезли? Ты видел кедры, Василий?
Он ловко отвлек Чечулиных на меня.
— Так, так, Василий Савельевич, — сказала Олимпиада Власьевна, повернув стул в мою сторону. — А я ведь вас теперь вспомнила. Сразу-то не смогла. Память ненадежная, склероз, наверно… Вы ж за этим, как тень, ходили… Ну как его? Длинноногого? Вот забыла…
— За Пролеткиным? — подсказала Раиса.
— Вот, вот… За этим политиканом. А теперь-то, наверно, наоборот? А? Сам-то он только старшим сержантом вернулся. А что комсоргом стал на заводе, тоже пустое. Это не профессия. Сегодня ты, завтра я…
— Олимпиада Власьевна, Пролеткин ведь не сам по себе, — снисходительно вставил Хаперский. — Его горком направил.
Олимпиада даже не повернулась к Аркадию. Выждала, пока замолчит, и продолжала свое:
— И вообще народец-то из вас вышел некрупный. Кто на заводе застрял, на побегушках у начальства, — она злорадно кивнула на Хаперского — кто приткнулся яружкой…
— Ярыжкой, мама, — тихо поправила Раиса.
Олимпиада уронила тяжелые веки, будто хотела приструнить дочь, но вдруг до бледных десен обнажила в улыбке крупные зубы.
— Вы знакомы, Василий Савельевич? — Она кивнула на Раису. — Моя старшая. Филолог. Аспирантка-заочница. Внука успела мне подарить. Муж-то покажется, Рая?
— Нет! В колхоз укатил с утра.
— Синицын муж-то ее. Должны его знать. Всех вас в комсомол принимал.
— Секретарь горкома комсомола?
— Теперь бери выше! Горкома партии! После фронта выдвинули… Ну а Ирочка наша тоже университет закончила. Философский факультет. Вот вернулась с дипломом. Мне говорили: «Куда идет? Не девчоночье дело… И призвания к этому нет». А я знаю одно: высшее образование — безразлично какое — есть высшее образование. А философский — что ж? Тут тебе и лекторство, и все, что хочешь. С ним не пропадешь. А теперь вот заявка пришла из Москвы. На курсы повышения квалификации преподавателей общественных наук.
— Нет, мама, — вмешалась Раиса. — Ничего не выйдет. Синицын заершился: «Я против буду. У Иры преподавательского стажа нет. Кумовством пахнет»…
— Кумовством? — Лицо Олимпиады Власьевны сразу огрузло. — Чего он понимает? Да я без него обойдусь! Слава богу, сама двадцать лет педагог!