— У Елизаветы Александровны большой авторитет в городе, — гнул свою линию Аркадий. — О ней даже «Учительская газета» писала… И портрет помещали…
Олимпиада Власьевна вся подобралась, однако ответила Хаперскому ледяным тоном:
— А ты меня не подстрекай! Может, я и не о ней говорю. Ишь какой догадливый! У меня свое разумение. А тебя насквозь вижу.
— Зачем же подстрекать? — возразил Аркадий. — Я отдаю Елагиной дань. Ее не только как директора ценят. За честь считают в доме ее побывать.
Чечулина все-таки не выдержала.
— На какую только пакость люди не поддаются!.. Ладно! Ты-то зачем снова припожаловал к нам, Хаперский? Из любопытства или с расчетом? Я ж понимаю: Протасов — ширма.
— Какой же расчет? — Аркадий пожал плечами. — Давно хотел зайти. Должник ваш. Не забуду, как вы меня на ноги поставили.
— Скажите-ка! Помнит… — Чечулина усмехнулась. — Рая, а куда ты расписание автобусов задевала? Надо ехать. А то ведь эта барынька отчет потребует: «Как съездили?» Все ведь ради кокетства затевает. Чтобы выделиться. Шефство городской школы над сельской… Никто и не просил об этом. Никто не подсказывал! Все выдумки показушные. А в школе разболтанность, никаких авторитетов! На урок идти страшно… Того и гляди, какой-нибудь сопляк начнет свое мнение высказывать… И как я поеду? Мешочники, молочницы — отвыкла!
— А далеко ли вам ехать? — все с той же холодной вежливостью осведомился Аркадий. — Я бы мог машину достать.
— Директорскую небось? Еще арестуют в ней!
— Могу и проводить…
Олимпиада Власьевна быстрым взглядом переадресовала эти слова старшей дочери, та опустила глаза.
— А что, мама? — сказала с состраданием в голосе. — И я провожу.
— Так я мигом! — Аркадий преобразился. — Через дорогу перейти! Редактор мой друг, не откажет.
Забыв о нас с Ириной, Олимпиада Власьевна зашепталась с Раисой. А Ира, отойдя к окну, поманила за собой и меня.
— Жарко нынче, — сказала чуть слышно Ира, осторожно взбив мягкие волосы. — Мама теперь раньше завтрашнего вечера не вернется. А может, и ты меня куда-нибудь увезешь, Вася?
— Жаль, машину мне не подадут… — Я принял ее слова за шутку. — Если только лодку…
Но Ира не шутила. Покрутила пуговицу моего кителя и шепнула:
— Сегодня — нет. Устала я с дороги. А завтра утром давай удерем. Идет? — И вдруг, оставив меня в покое, громко объявила: — Мама, Васе нужно уйти, а он стесняется… Вы его извините?
— Конечно, конечно, до свидания, Вася! — Олимпиада Власьевна тотчас протянула мне руку. — Извини и ты меня, ежели что не так. Я человек прямой. Без елагинских штучек.
— До завтра… — проводив меня к двери, жарко шепнула Ирина.
Она стала неотразимо красивой. И больше того — доступной в своей неподдельной, влекущей красе, которой она и сама любовалась, и меня, не скупясь, допускала до нее.
Я, как и в ту свою последнюю школьную весну, долго блуждал по городу. Но уже без смятения, восторга или удивления. Только с нежданной в душе наполненностью от встречи с Ирой, с тихой радостью оттого, что я есть, живу, могу погружаться в свои еще непонятные, но приятные ощущения.
На улице нашей сумерничали — на лавочках, на крылечках, у распахнутых окон домов. Еще издали я увидел Зойку. Она, как в детстве, кого-нибудь поджидая, повисла на калитке, раскатывалась взад-вперед. При виде меня она отъехала с калиткой в палисадник, приглашая войти, и улыбнулась — скупо, одними глазами.
— Загулял, Василек! Зайди, коли не устал от Хаперского: тетя Лена сказала, кто тебя утащил. А меня Хаперский утомляет своей сахарностью.
— Сахарностью?
— А что? Нет? — Зойка наконец оставила калитку в покое. — Впрочем, не знаю, Может, лишь с девчонками он такой… Заходи. У нас новости. Как раз с Виктором обсуждали.
Виктор, сидевший на скамейке, кивнул мне и, продолжая втыкать в землю свой самодельный нож, меланхолично проговорил:
— Чего обсуждать-то? У меня Олегов приказ: в механический цех — и точка! Я У той девчонки в отделе кадров уже побывал. Она по секрету сказала, что Олег там целый переворот замышляет… Это ты Ваську агитируй на стройку!
— На какую стройку? — удивился я.
— Эх ты! — Зойка взъерошила Найденышу волосы. — Проговорился! А к нему подход особый нужен… Присядь-ка, Вась!