— Уговор был: дисциплину держать!
Козел взъелся на него:
— Да чего ты эту контру защищаешь? — Он кивнул на наш дом. — У него дед был кто? Поп. А мать кто? Поповна! А дядя? Раскулаченный!.. А отец? Кавалер! Кресты от царя Николашки! У них стены в иконах, а в сарае — пулемет.
— Брешешь!
— А ты проверь!
— Проверю.
Олег распустил отряд и ушел домой — значит, не миновать проверки! Я кинулся в сарай, разворошил дрова — никакого пулемета. И ни на чердаке, ни в погребе. Подозрение пало на толстую дубовую дверь в чулан. Туда, я видел, отец провел свет, а мать надолго там запиралась.
Увесистый амбарный замок охранял дверь. Я поворочал его, пошарил на кухне ключ. Не нашел. Тогда я взял ломик, надеясь вытащить пробой, — чего с испуга не придумаешь? На том и был застигнут матерью.
Сперва она сама охаживала меня чем ни попадя.
— В Соловки захотел? В милицию? Мать грабить вздумал? Кто научил? Кто?
Потом науськала на меня отца. Тот порол ремнем — не больно, но унизительно: зажал в коленях голову и спустил штаны.
А я молчал. Мне уже виделось, как мчусь к Олегу рассказать про запретный чулан. Сразу же после порки я скрылся за смородиновый куст и приник к сучку, чтобы все высмотреть и ночью отыскать Олега без промашки. Но, кроме расплывчатых теней на той стороне улицы, ничего от обиды не различил и даже не заметил, когда за моей спиной встал отец.
— Ты того… — Он бросил рядом со мной изодранную телогрейку. — Под себя постели… Не на земле чтоб сидеть. — И сам присел на корточки возле меня — приладился к сучку. — Уже того… Конопатят… — сказал, как всегда, с трудом подбирая слова. — Пособить бы… Вишь, как ему неловко с деревяшкой на стенку-то лезть… Того… Хороший мужик… Таких поискать.
— Хромой-то? Хороший?!
Отец втянул в плечи маленькую, как нарост на круглой картошке, голову с жесткой щеточкой черных усов, боязливо оглянулся.
— Ты того… При матери так не скажи… У ней сердце на их… Ты мать-то… Того… береги. Она умная! Не перечь, слушайся…
Маленькие глазки его заблестели от невыразимо сложного чувства, а клешнястые цепкие руки, беспокойно пошарив вокруг, загребли полные пригоршни в пух разделанной под душистым кустом земли. Отец любовно пересыпал ее с ладони на ладонь, улыбнулся.
— Землица!.. Добрая… Не рожала, не мучилась. Но только того… к примеру… к нам в цех она неспособная. Земля для всякого дела нужна своя. У нас какая? Аж синяя! Ее приготовить надо уметь, а то стержни рассыпятся и формы против жара не сдюжат. Мы ее, землицу литейную, готовим из песка просеянного да из глины. И чего только туда не пихаем — и олифу, чтоб клейкой была, и графит… Без нее отливок не будет. А есть отливки — и паровоз покатит, и чего угодно можно сварганить. Мы вон сейчас для самой Москвы льем чугун — тюбинги называются. Как большие кирпичи — только гнутые и чугунные. Ими стенки в этом… того… в метре… под землей выкладывают. Это уж того… на века…
Отец никогда не говорил так много и складно. Его выручали руки: они и разговаривали, даже пели без угомона весь день от зари до зари. Не руки — отца бы, как шуструю мышку, не разглядеть. Росточком он мал — на голову ниже матери, — на выгнутых колесом ногах не ходил, а катался, и только сильные ловкие руки, как крылья у птицы, утверждали его на земле. Все в доме было под силу этим рукам — и копка, и ковка, и клепка, и стирка, и даже шитье. Мать в доме почти ни за что не бралась. Ладно ростом, отец ей еще и в летах уступал, а грамоту знал не далее того, чтобы расписаться на заводе за получку. И он двигался без лишних слов по дому, по саду, оставляя только следы своих быстрых рук, чтобы потом незаметно прошмыгнуть меж людей на завод и скрыться в своей земледелке.
Потому так и врезался в память его первый со мной обстоятельный разговор.
— Голод!.. — вдруг произнес отец, не переставая сыпать с руки на руку землю. — Того… Мы теперь за матерью, как у Христа за пазухой… Она умеет… Без лишнего, как надо… Не она — я б того, Васька… сдох… Вот таким, как ты… Мальчонкой…
Так корявыми словами, как руками, нацарапал он в памяти моей картину буйства грозного голода, что словно не он, а я лежал в тараканьем шорохе на голой, чуть теплой печи в непроглядной темени мартовской ночи где-то в первые годы беспокойного нашего века.
Лед и стынь в лужицах осевших снегов. Лед и стынь на промерзшей чуть ли не до дна реке. И в лесах, где, сшибаясь от промозглого ветра, постукивают друг о друга обледенелые ветки. Стынь — на сотни верст окрест забытой богом и миром деревеньки.
Над голым столом колышутся смутные тени. В избе гость — брат отцова отца, моего, мне неизвестного деда.