— Там очки мои в сумке. Подай.
Прочитав записку, она повеселела, отодвинула ее в сторону, на загорелом лбу расправились морщинки. Спросила Зойку:
— Меня никто не искал?
— Нет, мама, нет! Ты прочла?..
— Да чего читать-то! — Тетя Вера потянулась за своей сумкой. — Я уже все поняла… Поди налей в таз воды, ноги помою. Да цветы в воду сунь. Эх, красота там! У каждого отряда теперь свой домик. Всяк на свой манер разрисован. На кухне кафель, плита электрическая. А столовая!.. Стены стеклянные, пол под мрамор, и везде цветы. Но порядки — беда! Зашла на кухню, а там Грунька Семенова, с верхнего поселка, ты знаешь, с ее дочерью училась, забралась в котел, а туфли грязные, куртка заляпанная… «Ты что?» — спрашиваю. «Чищу! Судомойкой устроилась!» — «Да тебя самое, — говорю, — надо сначала отчистить. Дети же из котла будут питаться». А она только смеется: «Крой, — говорит, — Верка! Правильно! Раз ты взялась, будет порядок!» Любят меня все-таки бабы-то. Завтра в городе по делам покручусь, а ночным пароходом уеду на все лето.
— Но, мама…
— Что — мама! — сердито передразнила Зойку тетя Вера. — Молодчина Олег! Мужчиной становится. Да разве это у них любовь? Две встречи и полпуда писем. Что на такой любви построишь? Песок! Я Ваньку любила — он на войну, и я с ним. Он бы на Луну, и я туда же. Дня друг без дружки не прожили. Как обнимемся… Эх, что вы понимаете! — И она еще раз повторила: — Молодец Олег! Я сомневалась в нем. Неужто такой невзаправдашней любовью насытится!
— Мама! — Зойка смотрела на нее с испугом. Мысли мои перепутались, и я поспешил уйти.
4
Я спал на террасе, за тонкой стеной которой гоношились в сарайчике куры. Раньше я их никогда не слышал. Даже петушиные зори меня не будили. А тут раздражал любой шорох.
Врезавшись в сук, истошно взвизгнула пила на лесопилке на другом конце города. Ухал тяжелый молот на заводе, на станции сшибались вагоны, отдувался паровоз. С шоссе доносилось урчание машин, с реки — скрип уключин. Далекое сделалось близким, глухое в шуме дня — звучным.
Я подумал, что уснуть не удастся, и сразу уснул.
Разбудили меня те же куры — самозабвенным зазывным квохтаньем. Я вскочил и увидел, что солнце уже давно высоко — раскалило железную крышу, выкурило смоляной пот из стропил и изрядно выпарило меня. В чем был, босой, я поспешил во двор.
Перед крылечком лежала влажная тень, земля щекотала подошвы прохладой, и стало легко и тревожно, как бегуну перед стартом. Меня и впрямь охватило предчувствие, что я немедленно должен куда-то бежать, иначе опоздаю, упущу желанное.
На стуле у кровати висел со вчерашнего дня мой мундир — слишком тяжелый и жаркий, не в нем же бежать! Я вынул из чемодана легкие гражданские брюки, тенниску. И тут с пучком зеленого лука вернулась с огорода мать.
— Ты куда это рядишься?
— Почему ряжусь? Просто одеваюсь. Ты форму-то мою убери подальше. Я ее больше не надену.
Через полчаса я уже подходил к дому Ирины. Не знаю, какую скорость успел бы развить, окажись дом еще дальше, — меня всю дорогу будто подгоняли в спину.
На второй этаж по крутым ступенькам я словно взлетел, а дверь к Чечулиным была отворена настежь. Прислонясь к косяку, там стояла Ира, кусала длинный крашеный ноготок и исподлобья, зазывно, ласково взирала на меня.
— Привет! — глуховато поздоровалась она. — Я знала, что ты придешь. Выглянула на улицу — смотрю, мчишься. Ну проходи.
Пропустив меня в квартиру, Ира захлопнула дверь и заглянула мне в лицо. Голубые глаза ее подернулись поволокой:
— Ой, какой же ты хорошенький в этой белой рубашечке! Повернись! Еще! Милый…
Ее прохладные руки обвили мою шею. И всю Иру вдруг притянуло ко мне. Но… только на миг, она тут же меня оттолкнула.
— Ой, Вась! Прости, Вася! Прости! Не знаю, что делаю. Это не то… Ну, пожалуйста, успокойся. Иди сядь. Вот так…
Она усадила меня в уголок дивана, сама вжалась в другой. Потом, спрятав щеки в ладошках, ткнулась локтями в колени и рассмеялась — горько, будто заплакала.
— Ой, дура я, дура! Какая же дура! — Она выпрямилась, откинулась к спинке — строгая, даже суровая. — Ты меня, Вася, не осуждай. К тебе отношусь я особенно. Когда встретила на улице этого… Аркадия и он сказал, что ты в городе, душа будто оттаяла. И сразу вспомнился класс. Ты с правой стороны — вечный за мной наблюдатель… Да-да, не отпирайся, замечала. С другой — Володька. Головы из-за вас повернуть не могла. Вспомнила, и стало мне так хорошо, будто вернулась в детство. Ой, как же все было просто и мило! Всегда бы так!..