Дверь к Чечулиным была приоткрыта, из квартиры доносились голоса. Ира озадаченно оглянулась на меня.
— Здравствуйте! — сказала неестественно беспечным голосом. — А мы на лодочке катались…
Разговор за дверью оборвался, словно квартира вдруг опустела.
— Вася! Где же ты? — позвала меня Ира. — Такой милый — меня пригласил…
На диване рядышком восседали Олимпиада Власьевна и Раиса. Аркадий стоял возле незнакомого мне мужчины в светлом костюме, в очках, с неопределенной улыбкой на еще молодом, суховатом лице.
— Ира! Что у тебя за вид! — воскликнула наконец Олимпиада. — Поди умойся, приведи себя в порядок.
Ира ушла. Меня будто никто не заметил. Олимпиада отвернулась к Хаперскому, тон стал мягкий, воркующий.
— Ирочку можно понять… Ее книги задавили. Поневоле ринешься, куда угодно.
Аркадий нехотя подошел ко мне. Прозрачные глаза его смотрели непроницаемо, пухлые губы кривились. Но заговорил он увещевательно, ласково:
— Мы с тобой еще увидимся, Вася, потолкуем… Но в другой раз… А сейчас… — Он оглянулся на человека в очках. — Мы обсуждаем одну идею… Тебе это скучно…
Меня вежливо выставляли за дверь. Я понял это, но сдвинуться с места не мог. Я смотрел на знакомую комнату, словно ожидая сочувствия от старых вещей, а перед глазами так и маячила гладкая спина уходящего Хаперского, его аккуратно подстриженная шея. И я не выдержал:
— Аркадий!.. Аркадий! Ты обещал устроить меня в газету. Так вот, я прошу!..
— В газету? — Человек в очках сразу обернулся ко мне. — В какую?
— Потом, потом… — вяло махнул мне Хаперский и объяснил незнакомцу. — Мы так с ним, между прочим, болтали. Он сочинения в школе писал хорошие.
— Это, прямо скажем, не основание! — Очкарик у окна пыхнул папиросой.
— И я ему то же самое! — не моргнув глазом, соврал Аркадий. — Но знаешь, влечение…
Через комнату в халатике проскользнула к себе Ирина. Аркадий проводил ее взглядом и повернулся ко мне.
— Ты, Вася, иди, иди. Я загляну к тебе…
— Но ты же обещал! Или ты… Значит, ты такой и остался? Как рассказывал — там, в лесу?.. — Лишь внезапная ярость помешала мне выложить все, что прихлынуло вместе с кровью, ударившей в голову.
Аркадий слегка побледнел, но не растерялся. Словно извиняясь за меня, улыбнулся женщинам:
— Василий — фронтовик. Четыре года войны не шутка! Нервы шалят. Это у многих. По себе знаю. — И он обратился к очкастому: — А может, все-таки сделаем что-нибудь? Ты говорил, место у тебя освобождается…
— Освобожда-ем! Для лучшего сотрудника, — небрежно ответил тот. — Берем парня из заводской многотиражки. Энергичный. Острое перо — все задатки фельетониста.
— У него, значит, работа есть!
— Да. Но он дал согласие, и вся редакция в курсе.
Я стоял намертво, как на посту. Привычное упорство не позволяло ни отступить, ни свернуть, как в воздушном бою при лобовой атаке.
— Надо бы сделать, Илья! — заупрямился и Хаперский и наконец представил мне незнакомца. — Это Оборотов. Редактор городской газеты. Он ездил с нами в деревню…
— Ты что? — Редактор всплеснул руками. — В каком же положении я окажусь?
— Василий не подведет. Ручаюсь! — уже с горячностью доказывал Аркадий. — Он перещеголяет твоего фельетониста! Вася наблюдательный, упрямый. С собой не посчитается, коли надо…
— Не знаю, не знаю! Ты ставишь меня в тупик.
— Слушай! А дело-то, о котором мы сейчас толкуем? Ты же сам сказал, что никто из старых сотрудников на него не отважится… Василий не струсит — уверен.
— Хорошо! — Оборотов смял в руках погасший окурок. — Пусть приходит завтра к десяти утра. Посмотрим! Только уговор — с двухмесячным испытательным сроком.
— Видишь, как все хорошо обернулось, — успокаивающе улыбнулся мне Аркадий.
Я смешно щелкнул на прощание каблуками и выскочил за дверь.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
1
Олег вернулся в ночь под воскресенье. Я слышал лай полусонных псов на потревоженной его шагами улице, скрип калитки, голоса на террасе Пролеткиных, но связать все это с приездом Олега не мог. Мне стало не до него. Каждый день загадывал загадки, над которыми я и бился полубессонными ночами.
После разговора у Чечулиных я смотрел на людей подозрительно, готов был поссориться с кем угодно. Таким вкатился и в кабинет редактора городской газеты Ильи Оборотова.
В белой рубашке с черными нарукавниками, он сидел за широким столом, курил и с кислой улыбкой слушал узколицего, щуплого парня, одетого в изрядно выгоревшую гимнастерку с нашивками: два легких и одно тяжелое ранение. Увидев меня, Оборотов сморщился, словно горящим концом сунул в рот папироску, и лихорадочно зашарил по столу: