— Виноват, исправлюсь, — с готовностью пробормотал Зажигин и тут же заорал: — Проходи, ас! Что прикажешь? Свистать всех наверх, на торжественную линейку? Духовой оркестр вызвать? Имеется!
— Коля, помолчите! — Елизавета Александровна протянула мне руку. — О вас, Вася, я уже наслышана, от Володи, рада видеть… Знакомьтесь… Это наша гостья из Сибири Светлана Зыбина…
Силуэтно маячившая перед окном высокая девушка, кого-то смутно мне напомнившая, лишь слегка кивнула и отвернулась, но с кресла возле кадки с пальмой, тряхнув когда-то водопроводно буйными, а теперь уже тощими с проседью прядями, по-птичьи вспорхнула хрупкая женщина и, вяло пожав мою руку, с басовитым смешком отпрянула на место:
— А это — Цыпа-а!
Ее ли словно загадочной дымкой затянутые глаза, всегда смущавшие нас, или этот новый и будто потрясенный взгляд Елагиной, но я не отдал ей рукопись, а только крепче сжал ее в руках, когда Елизавета Александровна, вздохнув, проговорила:
— Жаль, вызывают меня в одно место, пора уходить… Но мы, Вася, еще замучим вас расспросами. Есть идея создать наш школьный музей. Вот мы как раз и уточняли сейчас списки наших выпускников, не вернувшихся с фронта. Хотим собрать о них все, что сумеем, — дневники, фотографии, письма. И о тех тоже, кто оттуда вернулся. Ведь и им не всем суждено долго жить — далеко не всем… Вы ведь знаете…
Ее руки словно всплыли к шнуркам блузки, и на том ли тихий голос ее оборвался и исчезла она из виду, не поручусь. Помню только, как проплыли мимо меня глазищи Зарницыной, быстрый, въедливый ее говорок:
— Может, и меня навестите? Вместе с Пролеткиным? Живу там же…
Потом я увидел строгое, в окладе холеной бороды лицо Деда — на портрете у дверей физического кабинета. Оказывается, Дед работал до последнего дня и умер за полмесяца до Победы — сердце остановилось от старости.
Зажигин вышел за мной на улицу. Мы брели медленно, словно остывая, каждый от своего. С меланхоличной улыбкой Николай рассказывал о себе:
— Вот так, брат Васька, люди и превращаются в свою полную противоположность. Стать школьным пастухом, то бишь наставником?! Меня от одной мысли об этом затошнило бы. Ан видишь, стал! И ничего! От Лизоньки даже комплименты перепадают, довольна. И я, честно сказать, тоже. Она, во-первых, интересно обо всем думает! А я, брат, тоже мозгами шевелить люблю… И потом — ты почувствовал? — в ней будто ток высокого напряжения: от нее у нас в школе все этим музеем заболели. Из-за Володьки такой стала — как одержимая. А мне, ты знаешь, тюфяки равнодушные ни к чему, век бы над ними издевался!.. Спросишь, что меня на школьную стезю завлекло?.. Наверно, желание изжить себе подобных. Я ведь, Васька, трезво подумать, порядочной скотиной был, когда Олег подобрал меня в положении риз. Дошел до крайней точки. Гордыня обуяла. Меня обворовали, карточек лишили продовольственных, а я даже похлопотать о себе считал ниже собственного достоинства. «Как это я пойду к кому-нибудь челом бить? Я?! Неповторимая личность — Зажигин!» А был-то я не Зажигин, а… Зажигалкин… Эх, лошадь, лошадь: дрова поела, а сено не везешь!.. Слушай! Ты ведь с жинкой моей еще не знаком? Так и быть — доставлю тебе удовольствие!.. Она в яслях — воспитательницей. И пупса нашего там пристроила. Это она меня, можно сказать, и выходила… Тетя Вера хитрющая. Пока Олег дома гостил, я у них жил. Потом неудобно стало: кашель открылся, грудь заболела. А тетя Вера и скажи: «Слушай, милый… Дай-ка я тебя на хорошую квартиру поставлю к одной знакомой. Она тебе и приготовит и постирает. В общежитиях ты пропадешь. А эта девчонка мне как родная. Дай-ка я вас сведу!» Свела — и вот тебе любовь! Смешно? Ан бывает так! В мире, брат, чего только не бывает! Поступил я чуть ли не в чахоточном виде в теплые ручки и растаял. Выходила Варя меня… У нее страсть — с детворой нянчится. Ну и меня на это потянуло. С сопляками вожусь, с пятиклассниками. Умора на них глядеть! Доучиваюсь заочно…
Оборотов из редакции исчез, и я напрасно прождал его до глубокого вечера. Всю ночь рукопись Елагиной тревожно белела на стуле у моей кровати. Я прочитал название: «Воспитание будущего гражданина», а заглянуть дальше не смог, будто заклятье связало.
Назавтра в редакции уже знали: Елагину за сокрытие нежелательного факта своей биографии освободили от директорства без права преподавать или работать с молодежью. Говорили о пространном заявления Чечулиной, где она ниспровергала теорию и практику Елагиной, обвиняла ее в панибратстве с учениками. Говорили, что Олимпиаду будто бы собирались утвердить новым директором, но воспротивился ее зять, второй секретарь горкома партии Синицын.