Оборотов приехал с опозданием и сразу вызвал меня.
— Отдал статью? — закрыв дверь, спросил он.
— Нет. Вот она.
— Что-нибудь сказал?
— Не успел… Вернее, не сумел.
— Это и не помогло бы.
— Что вы делаете?! Нельзя! — Меня так и бросило к нему, когда, наклонившись над корзиной для мусора, он собирался порвать рукопись. — Отдайте мне! Она же… Наш это человек!
— Еще не били тебя? — усмехнулся Оборотов, потирая сжатое мной запястье. — Не боишься?.. Ладно, забирай, но никому ни слова!
И я молчал, а на меня смотрели потрясенные глаза Елагиной. Возможно, от этого молчания и не спалось мне в ту длинную ночь, когда от шагов Олега забрехали на нашей улице полусонные псы.
Олег нагрянул к нам спозаранку, но я услышал сначала голос матери:
— Не знаю, откуда Васятка так поздно является. И все не в себе. Боюсь, не по вдовушкам ли ударился? Ты поговори, с ним, Олег. Они сейчас осатанели, без всякого стыда. Вмиг окрутят…
Я открыл глаза и увидел в дверном проеме Олега. Был он смугл от загара, подчеркнутого белой рубашкой, худ и жилист. На голове уже изрядные залысины, на ногах дешевые сандалеты, не идущие к широченным морским клешам.
— Не окрутят, тетя Лена, — густым прокуренным баском ответил Олег. — Мы их повадки знаем. Ученые.
— Олег!
Я вскочил. Мы обнялись. Впервые в жизни. Я почувствовал его дыхание с настоем табачного перегара, твердую костлявую грудь.
— Гладкий, черт! Жирный! Не наш паек! Летный… Ну-ка!
Олег крутнул меня, норовя повалить на кровать. Я вывернулся и изготовился к новой атаке, но он только поддразнил.
— А злой-то! Гляньте, теть Лена. Ух и злой! — Олег широко улыбнулся, а глаза его брызнули зеленоватыми искрами. Мы снова обнялись.
— Я б тебя уложил, — сказал он, отойдя в сторонку, — да вспомнил о ранах. Не беспокоят?
— Пока нет.
— Одевайся! — И он снова заговорил с матерью: — А у меня, теть Лен, в детстве ран больше было. За войну одна. Да разок оглушило чем-то, вот и все. Можете представить?
— Бог сберег.
— Эва, как просто! А я от его бережения чуть волосы на себе с досады не повыдирал. То был в самой заварухе, а то и на фронте, а вроде как в тылу — аэродромы-то позади войск! Потом укротил себя: ладно, думаю. Не своя воля. Видать, на развод нас оставили. Для будущего. Чтоб мы свое отдали после войны. Верно, Вася?
Олег, заявляясь к нам, и раньше затевал с матерью разговоры. Просто так, о чем придется, даже в тон ей сокрушался над людскими несовершенствами. И мать сознавала, что Олег только для отвода глаз ей поддакивает, хотя и радовалась, что он не избегает ее, как я, а разговаривает вполне уважительно. Но чем беспечнее болтал Олег с матерью, тем больше неожиданностей от него можно было ждать.
Вот и сейчас, стоя в дверном проеме, уперся головой в притолоку и будто запер, замкнул себя в пространстве, чтобы вдруг, собрав силы, рвануться за чем-то неизведанным или рискованным — как за жар-птицей… Или он уже не таков?..
Я не торопился одеваться: привыкал к Олегу, как бы примеряя к нему свои недавние сомнения. Но они расплывались: то я вспоминал его теплую руку на своем плече, то мимолетный и острый взгляд из-под сведенных к переносью бровей — все, что было когда-то и чего уже не было. У Олега появилась незнакомая усмешка, сухощавое лицо казалось высеченным из какой-то твердой породы, и только глаза из-под выгоревших бровей неспешно, зорко оглядывали все вокруг, как глаза летчика, обязанные замечать в полете все — и впереди, и сзади, и по сторонам.
Но Олег не летчик. И на механика не похож. Ничего в нем профессионального. И неизвестно, что теперь прячется за его болтовней с матерью и каким окажется, он, останься мы наедине.
Я тоже, как и Олег, надел белую рубашку. Он тотчас поддразнил:
— Рубашечка-то у тебя — шик! Офицерская! И штаны высший сорт. Трофейные! А я, теть Лен, к своим так привык, что и вылезать из них неохота. Морские удобные. Застежки сбоку, низ широкий. Для чего? Со смыслом! Попал в воду — застежку долой — и они колом вниз. Выплыть легче.
— Смотри-ка, — удивилась мать.
— Вы, теть Лен, узнали ли Ваську? Пройдемся по городу — все девчонки наши… Правда! К нам после войны одного бугая старшиной прислали. Бабник страшенный! «Всех женщин, — говорил, — познать нельзя, но стремиться к этому надо».
— А Васятка не слушает… — Мать горестно качнула головой.
— Васька — герой, тетя Лена! — вдруг воскликнул Олег так горячо, что меня как тепловой волной окатило. — Настоящий! До него многим тянуться и тянуться! Так отвоевать, как он, не всякий сумел бы. — И уже с явным нетерпением Олег повернулся ко мне. — Ну, айда к нам! Зойка завтрак сочинила. Малость посидим, покалякаем, а потом — к Володьке. Ты знаешь? Врачи говорят, он не жилец. Почти не спит и снотворные не помогают, а сейчас слег пластом — история с матерью доконала. И ее в неврологическое отделение положили… А у меня только нынче «окно» для себя, а завтра снова крутеж на заводе — затеяли многое, теперь до ума доводить… И с университетом горю, придется ночами сидеть. А то от ЦК комсомола получу нагоняй. Меня утвердили с оговоркой, что учебу закончу в срок. У них курс на кадры с высшим образованием, а я ни то ни се, недоучка, посередке застрял… Пошли?