— А что еще у тебя случилось?
— У меня?! — Я даже растерялся. — Разве обо мне разговор?.. О тебе! — И тогда вопрос, первым возникший с приходом Олега, вдруг так и сорвался с языка, хотя и без прежнего вызова:
— Надя очень страдала, что ты, приехав, ее не навестил, А как она теперь, даже и представить трудно…
Олег долго молчал, потом спросил с заметной натужностью в голосе:
— Ты с ней повидался, что ли?
— Сама приходила, с полдня о тебе толковала.
— И что же именно?
Олег отвел глаза в сторону, чтобы скрыть, как ожидает ответа. И я, поняв, что Надин рассказ не передать, что смысл его не только в словах, но и в улыбках нечаянных, в интонации голоса, стал вслух раздумывать, как вернее и короче сказать о многом и главном:
— Видишь ли… Тебе известно, что меня твоей тенью считали… Но это не так… Не совсем так… Я сам по себе. И больше скажу: я сомневался, стоит ли мне сюда возвращаться.
— Догадываюсь… — Олег вяло усмехнулся, достал очередную папиросу.
— Вот… А Надя? Надя тебя целиком приняла. Поняла ли, не знаю, но приняла так, что ты стал частью ее души, если не всей душой…
— Вот в том-то и дело! — огорченно воскликнул Олег. — А где же она сама? Разве я искал в ней свое отражение? Я на другое надеялся…
— Надя боится, что ты не понял ее, судишь только по куче неумелых писем…
— А по чему же еще? — Олег поднялся. — По школьным воспоминаниям? Над ними туман!.. По нашим свиданиям?.. Но их всего два за войну перепало, да и то суматошных.
— Она считает, что ты зачислил ее в мещанки, — добрался я до главного.
— Она так сказала? — насторожился Олег. — Сама?
— Не я, конечно, меня ты знаешь… Я только слушал и молчал.
— И я, по-твоему, ошибся? Только прямо признавайся! — Он не сводил с меня глаз.
— Негодный комсорг? — припомнил я.
— При чем здесь это? — удивился Олег. — Комсоргом, как и поэтом, не всем дано быть. Но Зойка сказала, а Щербатый подтвердил, что, когда у него с Ковригиным контры вышли, она сходила к Наде в цех. Историю с Митькой рассказала, о том, что Петьку надо бы поддержать, поскольку парень просто помешан на честности, а руки у него опускаются, вера в справедливость рушится… А Надя знаешь что ответила? «Не буду с Ковригиным ссориться. Я им с Хаперским благодарна, что перевели с производства в освобожденные комсорги. Теперь быстрей институт дошибу. Олегу же, когда вернется, будет лучше…» Лучше, а?! Вот тебе твое «понимает-принимает»! Но не с этого все началось, а раньше… Вот послушай…
Олега еще раз послали на завод принимать для полка самолеты. Он ехал через холодные вьюжные степи. На каждой станции вагон штурмовали солдаты-отпускники, запасники, возвращающиеся из госпиталей или командированные. Все они, казалось, вылезали из-под земли, из-под снегов, замерзшие, измученные долгим ожиданием поезда. Олег попал в вагон только благодаря находчивости морячка из плавсостава: через приоткрытое окно в туалетную комнату.
Вагон был набит под потолок. Зыбкими этажами почти висели друг на друге. А морячок умел устраиваться в любой обстановке. С багажных полок к нему свесились двое в тельняшках.
— Браток, откуда?
— С Черноморского.
— Горилка есть?
— Не шуми…
— Тогда крой на поло́к. Поддадим пару. Морской салон. Сдаем по случаю.
— Со мной голубятник.
— Кореш?
— Ага.
— Кройте оба.
Они с Олегом очутились под самой крышей, не доступные ни проводнику, ни любому простому смертному. Можно было даже прилечь, растянувшись во весь рост.
Морячки ехали уже с неделю и уничтожили запасы съестного. Олег выложил свое довольствие, его напарник — бутылку самогона с кукурузной затычкой и банку американской тушенки.
После двух суток ожидания на промерзлом вокзале они утонули в жарком угаре. Резались в карты, изощрялись в анекдотах, отбивались от атак снизу, тянули песни. Олега хлопали по плечу:
— А ты нашенский, голубятник! Морской закваски!
Сойдя на нужной им станции, морячки прокричали в тамбур:
— Эй, братва на третьей полке! К вам пассажирки! Высший класс! С подножки сняли. Принимайте!
Над головами впритык стоящих солдат сильные руки подняли, что-то продолговатое, завернутое в солдатскую шинель.
— Эй, пехота! Царица полей! Люди вы или не люди? Передавай дальше! Она ж ледышкой стала…
Раздался смех. Сверток, как по конвейеру, поплыл над головами. За ним другой.
«Свертки» оказались девушками, промерзшими до костей. От шинелей веяло холодом, с обледенелых байковых портянок — ими были обмотаны лица — капало.