Но на этот раз Олег, не прочитав, сунул письма в карман и, вскочив на бензовоз, уехал в штаб докладывать о прибытии. Он вдруг открыл, что знает наперед содержание писем: «жду, жду, грущу, особенно в праздники, когда других видишь вместе; не могу уснуть, не поговорив с тобой мысленно; видела тебя во сне — добрым, ласковым; мелькнули в толпе бескозырка и морской воротник — и я, как дурочка, кинулась вдогонку, а потом с час ревела: ты же не здесь, ты далеко; однажды решила не брать на завод твое письмо, чтобы не отвлекаться, и не выдержала… отпросилась у мастера, помчалась домой».
Раньше от этих строчек пощипывало в глазах, безграничная нежность к Наде застилала душу. Да, она его ждет — мучительно, истово. Бедненькая… Но теперь прежде жалости и всех прочих чувств его обуяли вопросы: «А зачем? Чего ждет она от него? Что видится ей впереди?» И Олег немедля переадресовал эти вопросы Наде.
О, как она им обрадовалась! Какое длинное письмо прислала в ответ! Призналась, что давно ждала подобных вопросов, что и отец уже допытывался, всерьез ли у них с Олегом или просто так, для забавы. Ведь немало хороших парней на заводе ищут дружбы с ней. Лева вернулся после ранения, целые вечера коротает с ее мамой. А Наде ни до кого нет дела! Она ждет только Олега! И всю их совместную жизнь видит отчетливо. Когда он вернется, Надя выйдет уже в инженеры, сможет одна содержать семью, пока Олег выучится. К возможным трудностям и материальным лишениям ей не привыкать — было бы взаимное уважение! Понимает Надя, что для мужчины важнее всего хорошо служить обществу, расти на производстве, а для женщины, кроме того, и создать уютный дом, растить детей. Так было в их семье, и Надя с этим всей душой согласна: мать с отцом даже не поссорились ни разу…
Это Надино письмо в эскадрилье всех восхитило:
— Везет же людям! Не невеста — клад! Все при всем! И собой — загляденье, и инженер, и верно ждет, и пониманье какое! Отчего Олегу гоголем не ходить? Вернется — и на готовое! А нам еще!.. Эх!..
Ему же стало как-то не по себе от этого письма. Словно не ему было адресовано или не от той, к кому он так рвался прежде. Все в письме Нади было и честно, и чисто, и правильно, и даже знакомо Олегу по жизни своей и других семей. Но именно потому, что слишком знакомо, казалось бедноватым, больше того, несовместимым с тем изначальным, что повлекло его к Наде. Он стал вспоминать, что же было между ними особенного, и не мог припомнить почти ничего, кроме той далекой новогодней ночи, когда плачущая Надя прильнула к нему. Но и ночь эта уже не радовала, а будто давила на плечи. Все, что он тогда получил в ответ на распахнутый перед ней дневник, показалось беспомощным, жалким. И он вспомнил, как, вздрогнув от ее слез, впервые прикоснувшись к ней, ощутил в себе острую жалость к ним обоим, а может быть, и первое разочарование: «Не то…» Это похожее на укол ощущение растопилось тогда в ее робкой, еще незнакомой ему девической нежности, сменилось ослепительной благодарностью к ней, но вот вернулось опять, более острым, неотвязным.
Он не отвечал, пока Надя после двух или трех встревоженных писем не запросила об Олеге часть. Тогда, не смея сказать ей всего, чтобы не обидеть, он ответил, что был очень занят и жизнь у него настала такая, что все труднее выкраивать свободную минутку: начал готовиться в институт. И вообще, мол, все гораздо сложнее, чем Надя себе представляет, и надо очень крепко подумать, возможно ли оно, их совместное будущее: жизнь Олега давно сошла с заданных рельсов, летит кувырком вопреки его мечтам и желаниям, и пока он этой благостной картины, какую рисует Надя, даже и во сне не видит. И хуже того, не знает, способен ли он на подобную семейную жизнь!
Надя долго не отвечала, а одиночество и жалость к ней принудили его снова искать слова утешения, даже любви, снова пошли ее теплые письма, но — увы! — он уже не волновался из-за них: что-то наперед известное, заурядное было в них.
Оставшись на сверхсрочную, он решительно возвратил Наде все ее письма и фотографии. Написал, что не имеет права еще два года испытывать ее, а, вернувшись, должен будет наверстывать упущенное за войну.
Однако без Надиных писем жизнь его опустела. Олег и с этим, возможно, смирился бы или нашел себя заново, получив в утешение весточку о том, что Топоркова счастливо устроилась без него. Но Олег никого, даже Зойку, не посвятил в перемену отношений с Надей, и тревога о ней стала глушить даже страсть его к книгам. В очередную сессию он вырвался из Москвы домой — нелегально, без проездных документов, за версту обходя патрули. Вырвался ради того, чтобы узнать, как Надя.