— Она болела, — сообщила Зойка. — Сейчас ничего. Работает. Ее технологом цеха назначили. Сбегать за ней? Вот обрадуется!
— Нет. Не надо. Зачем тревожить? — И все-таки, не находя себе места, сдался: — А впрочем, отнеси записку. Как она пожелает. Ночь на дворе…
Надя попросила его прийти к ним, Олег ушел за полночь, а к матери и сестре забежал на рассвете — лишь попрощаться.
Надя встретила его у подъезда — строгая, сдержанная, не позволила ничего объяснять.
— Я знаю, рано ли, поздно ли, но ты вернешься, — сказала, взяв его под руку. — И ничего переменить нельзя, как ни старайся. Ты слишком завладел мной. Я уже не сама по себе. А только твоя… Пойдем к нам. Папа не спит, очень хочет тебя повидать.
Олег не мог отказаться. Был накрыт стол. Но к нему никто не присел. Александр Алексеевич окинул Надю с Олегом пристальным взглядом и будто поперхнулся:
— М-мда… Вам лучше остаться одним. А мне утром на смену.
— И мне… — спохватился Олег. — Всего три часа до поезда…
— Три часа?! — глаза Нади наполнились отчаянием. — И ты снова уедешь?.. — Она поймала его руку. — Иди сюда!
В ее крохотной комнатке он увидел заставленное цветами окно, однотумбовый столик со стопкой книг и рулоном чертежной бумаги, а на стене целую выставку своих фотографий.
— Вот… — Свернув разостланную на диване постель, она усадила Олега. — Видишь, как я жду тебя. Живу одним тобой…
Ее голос прервался, пальцы тронули туго свернутые у затылка волосы, они рухнули на плечи, и Надя вдруг погасила свет.
— Я с тобой!.. Вся!.. Навсегда!..
Он лихорадочно нашарил выключатель, и снова вспыхнул свет, залив бледностью смуглое лицо Нади, и он, задыхаясь, повлек ее за руку из этой невыносимо жаркой, уютной комнатушки.
— Пойдем на речку! Скорей! Нам надо поговорить!
Там, на берегу, он и выложил ей все, что тревожило, начиная с ночной встречи в вагоне. Сказал, что Надя не должна из-за него рисковать собой. В душе Олега смута. Война так далеко отбросила его от всего прежнего, что никаких мирных берегов не видать, под ногами — зыбь. Мать больна, Зойка как неприкаянная, служба, университет — еще годы и годы бивачной, неустроенной жизни. Против них с Надей все! А, главное, он не уверен, что способен дать счастье, желанное ей. Скорей Надя устроит жизнь так, как мечтает, без него.
Надя, кутаясь от предрассветной свежести в шелковый платок, не уронила ни слезинки, ни словечка. А прощаясь, сказала, глядя в сторону:
— Ладно! Ждать мне тебя или не ждать — дело теперь не твое. Сообщи только, когда окончательно дашь отставку. И, пожалуйста, не объясняй причины. Это глупо!
Он остолбенел перед хлопнувшей дверью, где, казалось ему, все еще стояла бледная, строгая девушка в шелковом белом платочке, с незнакомым и твердым блеском в прищуренных глазах и с горькой усмешкой в уголках плотно сжатых губ. Такой Нади Олег не знал.
— Да, не знал! — горячо повторил он, в сотый раз перемерив шагами нашу горницу. Потом выхватил из смятой пачки папиросу, пыхнул дымом в низкий потолок и сел верхом на еще дедом сплетенный стул. — В общем, запутался я, Васька!.. То казалось, родней человека нет, то — что любовь свою и саму Надю придумал по детской наивности… А надо было решать! Она потом писала мне уже простые дружеские письма — о городе, о заводе, об учебе. И вдруг: «Больше ни дня не хочу поврозь! Если не ты ко мне, я к тебе еду!» Я долго колебался и вот… написал — приговор и ей и себе. А сейчас пусто в душе. Возможно, и себя и ее ограбил. Но чтобы это узнать, надо нам с Надей познакомиться наново. А у меня на это — увы — прав больше нет. Вокруг Нади — сама писала! — тьма обожателей, и Левка ни на шаг от нее. Вот и пусть разберется во всем без меня. Со мной намаялась досыта. А нам… нам с тобой, — голос его чуть дрогнул, — нам, Васька, все-все начинать с нуля…
Олег умолк. Его зеленоватые глаза потухли, прикрытые отяжелевшими веками. Я никогда не видел его в таком смятении. Он будто отрекся не только от Нади, но и от самого себя. А может, вернулся к себе, натуральному, без прикрас? Подхлестнутый этой туманной догадкой, я не без страха выговорил:
— А себя самого… ты не придумал?.. Как Надю?
Олег вскинул голову, задержал на мне изумленный взгляд.
— Умный ты, черт!.. Было такое — придумывал… Делал себя по образу и подобию… Ты же помнишь…
Тогда я отчаянно ринулся дальше.
— А жизнь ты не придумываешь? А? Она ведь не такая, какой тебе хочется. Возьми ты историю с Елагиной — я еле статью ее спас, потом покажу… А у вас на заводе?