Надя стеснялась старой учительницы. Разглядев ее в нижнем ряду трехэтажных нар, потянула маму на верхний:
— Там теплее, мам, меньше будут толкать. Увидишь!
Но затеряться и в битком набитой теплушке было мудрено. В «портсигарах», как прозвали этажи между нарами, можно было только лежать. Постоять, посидеть спускались к железной печурке, день и ночь полыхавшей посередине вагона. Спускались согреться или, наоборот, проветриться, — из-за духоты и чтобы покурить мужчины иногда слегка отодвигали вагонную дверь.
Все быстро приспособились друг к другу — один же завод! По очереди делали уборку, бегали за кипятком, дровами, выносили ребячьи горшки. Эшелон шел на восток, против «течения» — беспрерывной череды воинских составов, товарняков с боевой техникой. Из всех поездов, что растянулись за Уральским хребтом по бесконечной Транссибирской магистрали, их эшелон был обречен на самую малую скорость: он вез непроизводительный груз — стариков, семьи рабочих. Потому еще дома все настроились на затяжную вагонную жизнь. Будто форму надели — ватники, валенки с галошами: на любую погоду. И провизией запаслись.
Выделялась Зарницына — в модных ботах, в нарядном, негреющем пальто, без мешков или баулов, с чемоданом, набитым книгами.
— Почему мы так медленно едем? — слышала Надя со своей «верхотуры» ее раздраженный голос. — Мужчины! Сходите на станцию, побранитесь с начальством.
Нар она избегала. Толклась и толклась перед дверью, чтобы ночью, когда все улягутся, приткнуться на ящике у спасительной печки. Может, и прикорнет там часок-другой, только Надя спящей ее не видела. Как ни взглянет — сидит Зарницына, в три погибели согнувшись перед полуоткрытой дверцей, и резко, словно сердится, одну за другой отщелкивает книжные страницы.
— Мам, посмотри! — как-то Надя растормошила мать. — Это наша учительница. Совсем не спит — ни ночью, ни днем. Может, к нам ее позвать?
Мать спустилась к Зарницыной.
— Прилегли бы. А печку я покараулю, днем отоспалась.
— Благодарю! — Зарницына, не взглянув на мать, щелкнула страницей.
— У вас, может, место холодное? Перебирайтесь к нам наверх. У нас и одеяло лишнее есть…
Зарницына одарила ее не самым ласковым взглядом, но мать не отступилась:
— Это не я… Это дочка моя беспокоится. Она из вашей школы.
— Фамилия?
— Топоркова… Надя…
— Не знаю такой… — Снова страница — щелк!
Мать, вздохнув, отошла. Но утром, когда Надя бегала на станцию за газетами, Зарницына остановила ее.
— Это вы Топоркова? Теперь вспоминаю. Вы Шопена играли на вечере.
— Да.
— А у меня не учились… Нет… Вас бы я, пожалуй, запомнила… Ваша мама очень добрый человек. Передайте ей мою благодарность. Только я непривычна засыпать на людях и без книжки…
Учительница горбилась, прятала зябнущие руки в муфту. Из-под легкой шапочки торчали свалявшиеся космы седеющих волос. И Надя осмелела:
— А вы переселяйтесь к нам, Клара Петровна! Рядом с вами буду только я. Я вас не потревожу.
— Что ж! — учительница вдруг улыбнулась, — Попробуем!
Кроме книг, у нее нашлась простыня, легкий плед да старинная диванная подушечка. И продуктами не запаслась.
— Как же вы так — налегке? — Надина мама всплеснула руками. — Сибирь же матушка!
— Я выросла в Сибири.
— Но ведь холода, зимы длиннющие!
— У меня есть деньги.
— Что вы сейчас на них купите? Буханка хлеба на станции уже полтораста рублей. Или у вас там есть кто-нибудь?
— Нет. Я всю жизнь одна.
— Совсем?
— Да.
— Так вы бы и не уезжали. Или уж в самый последний момент. Немцу город могут и не отдать. Это заводу нельзя было рисковать — его в чемодан не засунешь.
— И я не могла… Мой отец — немец.
«Немец!» Надя крепче прижалась к матери. И та затихла от неожиданности. Потом, наверно, обе подумали: «И что ж такого? Немцы разные бывают». Но разговор оборвался. Зарницына с головой закуталась в плед. Надя лежала возле нее и слушала, как поскрипывал на расшатанной тяжелыми поездами дороге их маленький — «40 солдат, или восемь лошадей» — вагон. Людей было куда больше сорока, но Надя будто осталась наедине с Зарницыной и не могла заснуть — боялась, что во сне потревожит учительницу, и все чего-то ждала.
И вдруг сухая рука Зарницыной протянулась к ней, робко обняла Надины плечи.
— Вы ласковая, — прошелестело над ухом. — Теперь это, видимо, кстати. А раньше…
Пальцы учительницы были ледяные, ее бил озноб. Надя подвинулась поближе, натянула на Зарницыну одеяло.