— Молот. Паровой. Недавно поставили. На нем братаны Пашка с Серегой Синицыны — мы квартиру у них снимали — работают… Бежим? Скорей!..
Теперь — спустя долгие годы — нашей школе, двухэтажной, с актовым залом, приспособленным и под спортивный и зрительный, со следами многолетней «косметики» на побеленном фасаде, по виду своему уже не тягаться с другими. Заводской Дворец культуры по соседству, кварталы многоэтажных домов лишают ее всякого величия.
Но когда я увидел ее впервые, Дворец только-только закладывали, а за школой, смыкаясь у горизонта с небом, разливалось картофельное море с парусами женских кофт и косынок. И, конечно, двухэтажное здание с наполовину стеклянным фасадом, с пальмами на лестничном переходе показалось мне дворцом.
Через многолюдный, напоминающий ярмарку двор Олег увлек меня на зады, где кустилась полынь, а на куче бревен скучала ватага парней.
— Василий… Протасов… — Он подтолкнул меня в спину. — В наш класс записан.
— А!.. Тарас-Тарасенок! — первым протянул мне руку очкастый Зажигин.
— Я говорю: Василий! — Олег круто обернулся к нему. — Заруби на носу!
— Зарубить? Могу… Виноват-свиноват: недавно из деревни, — дурашливо забормотал Зажигин. — Значит, Васька, сын не Буслаев… Запишем. — И вдруг, найдя на чем отыграться, он замер, как пес в охотничьей стойке, метнул взгляд на пригорок, где особняком устроились Хаперский с Чечулиной, и понес взахлеб: — Ох, братва, и история!.. Олег пришел, не даст соврать… Гуляет, значит, Хапер с одной кисой — она, может, и тут, но пальцем тыкать не буду. Некультурно. Правда, Олег?
— Уймись, Зажигин! — с угрозой крикнул с пригорка Хаперский.
— Сейчас… Доскажу… — Зажигин на его голос даже не обернулся. — А навстречу Хапру и кисе Елагин.
— Не надо бы об этом… Зачем?
Тихие свои слова Володька явно адресовал не Зажигину, а Олегу. Ирка тоже взглянула на Олега и жалобно попросила:
— Уйдем отсюда, Аркаша?
Хаперский поднялся следом за Чечулиной, но тоже медлил, глядя на Олега. И как бы все обернулось, одерни Олег Зажигина, как бы сказалось на многих из нас, я и по сию пору иногда размышляю. Ведь иные мгновения, бывает, растягиваются на долгие годы, случайности превращаются чуть ли не в «вечный двигатель».
Но Олег, будто заскучав, отвернулся в сторону, а Зажигин, опустив подробности, с наслаждением выпалил:
— А Хапра-то, я извиняюсь, высекли!.. За брехню! Прямо на улице! По этой самой — как ее?.. Она у него белая-белая!..
— Подлец!
Почему с этим криком Хаперский, будто ослепленный, бросился не на Зажигина, а на Олега, объяснить не могу. И как Аркадий, осев от встречного удара в голову, исчез потом, не помню. В ушах остался ликующий басок Зажигина:
— Все, Пролеткин! Дуй за родителями или суши сухари да ногти отращивай — кирпичи в тюряге расцарапывать! Он к папочке жалиться побег!
И его же, Зажигина, слова на классной перекличке, когда назвали Хаперского:
— Нетути их… Мигрень… После курорта!
В голову саданули будто не Хаперского, а меня самого! В классе в тот день я, казалось, одно и видел — как нашу парту со всех сторон обстреливают любопытными взглядами и как Олег катает желваки по скулам.
На переменах нас с ним все обходили, но после уроков за воротами школы к Олегу незаметно пристроился тщедушный Елагин, тронул за плечо, сказал чуть слышно:
— Ты ни при чем, Олег. Спросят — любому скажу. И другие тоже.
— Я не хотел его бить, — голос Олега дрогнул. — Сам нарвался!
— Знаю, не переживай! — Володька тряхнул новеньким портфельчиком. — Пойдем лучше к нам, а?
— Сам хвастун, трепло, а на других зло срывает, — бубнил Олег. — Звон-то услышал от отца своего, а в чем дело — без понятия… Батя мой мне все объяснил… В прокуратуру и правда было письмо, что три квартиры распределили по блату. Но нас оно не касалось. А батя мой, когда в завкоме это письмо обсуждали, от своего ордера отказался…
— Почему? — удивился Володька. — Уж кто-кто, а отец твой первый на все права имеет.
— Еще бы!.. Нам он только объяснил, что не с его деревянной ногой по этажам лазить. И что вроде бы ему не в каменном мешке, а у земли и сада пожить охота, чтоб никто не мешал. А мать сказала, что квартиру давали на первом этаже и она ему понравилась, когда смотреть ходили, а он взял да уступил ее тоже инвалиду, но многосемейному… Ох и злилась она на него! Да и мне обидно. Теперь ковыряйся в земле, по сто раз в день к колонке за водой бегай… Но отец, он такой… Не пойму я его! Чем хуже для него, тем лучше у него настроение, на наши слова знай посмеивается… А Хаперский — гад! — все шиворот-навыворот… И отец-то его вовсе не прокурор, а следователь в прокуратуре — так мой батя сказал…. Зачем Хапер врет? Чтоб над другими возвыситься? А перед ним пригибаться, что ли?