Олег вопросительно оглянулся на меня, будто извиняясь, и ушел за Хаперским.
Я прождал их почти до окончания смены. К стенду с доской показателей, где висело объявление о собрании, все время подходили любопытные. Со мной поздоровался Петр Щербатый.
— Не волнуйся. Придут, — сказал он, — я всех своих обошел. Только не очень верят в это собрание… Олег велел, чтобы и я выступил. Что ж… Попробую…
Петр был бледен, пустой рукав заправлен под ремень.
На минутку подскочил ко мне Олег, с ходу пожаловался:
— Комсомольского бюро тут, считай, нет. Месяцами не собираются. Заместитель Надин совсем зеленый парнишка. Все придется брать на себя. Потому и членов комитета на подмогу вызвал. Маловато еще у нас силенок.
А Хаперский задержался возле меня подольше.
— Поднимайся в красный уголок, — прошептал, озираясь по сторонам. — Слушай и все записывай, пригодится. Я звонил Оборотову. Может, не мою статью, а отчет с собрания тиснем. Посмотрим, как оно обернется… Ковригин при мне еще раз звонил в партком, сказал, что боится, как бы Олег не повернул собрание куда не надо, но его оборвали: «Комсоргу ЦК доверяем!» Федор злющий! Срочно собрал прихлебателей, атаку на Олега готовят — психическую! Больше-то уцепиться не за что, так знаешь, на чем додумались сыграть? На том, что Надя из-за него в инструменталке ревела — весь цех уже об этом гудит… Неужто правда, что Олег ее беременной бросил?
— И ты допускаешь такое? — не выдержал я.
— Чем черт не шутит! — Аркадий отвел глаза. — Да мне дела нет до их отношений… А вот толпа, коли поднастроят, та запросто сотворит из мухи слона, а из карася порося и наоборот… «Не может быть! Не посмеют!» — это Олег мне, когда я ему разговор у Ковригина передал… Чудило! Еще как посмеют!.. Как по нотам разыграют спектакль! Ну ладно! Дело покажет… Ты будь начеку!..
С чего это от встреч с Хаперским будто чесоточный зуд меня преследует? Все мельчает вокруг, двоится, троится, выглядит чем-то копошащимся, дремучим, суетным? И будто не жизнь вокруг с ее глубинными, вполне логичными законами, а сплошной хаос и фарс, где все допустимо и понимаемо так и эдак, как кому заблагорассудится… С тяжелой душой пошел я на это собрание.
Оно именовалось «открытым комсомольским», но в просторный красный уголок, который в обеденный перерыв заменял столовую — вдоль стен тянулись длинные скамейки со столиками, а в одном углу виднелось окно раздачи пищи, — изрядно набилось и пожилых рабочих. Захар Оглоблин, подсевший к Щербатому, помахал мне кепкой. Сидели и на скамейках, и на столах, и на стульях, стоящих рядами напротив небольшой, ярко освещенной сцены.
— Человек двести… — сказал кто-то неподалеку от меня. — Не помню, когда так собирались.
— Считай, вся первая смена.
— А чье заявление будут обсуждать? О чем?
— Говорят, какая-то жалоба, вроде бы на начальство.
— На них жаловаться, что против ветра плевать… Пошло-поехало — все в том же духе, лишь бы языками чесать…
А слышит ли это Олег?.. Я быстро нашел взглядом его высокую фигуру, и острое чувство опасной его беззащитности перед множеством этих усталых после долгой смены и даже раздраженных людей защемило во мне. Со впалыми щеками — видно, с утра не ел, — похлопывая трубочкой бумаг по ладони, он расхаживал у всех на виду перед сценой и, глядя, как заполняется зал, громко поторапливал:
— Рассаживайтесь, рассаживайтесь! Побыстрее, товарищи! Время бежит…
И будто невдомек ему, что каждый норовит сесть подальше, чтобы быть сбоку припека, или артельно, обособленной от других группкой, и что он, Олег, уже под прицелом десятков ему незнакомых глаз, и уже со всех сторон закипают о нем пересуды.
— Кто это длинноногий-то?
— Новый секретарь комитета.
— Новый, старый — все равно толку не будет. Собрали для галочки. Говорильня одна.
— Верно, я на огороде собирался повкалывать, а тут сиди, прей…
— Это брат Зойки Пролеткиной, в поликлинике которая. Только демобилизовался…
— Моряк, что ли?
— Ха!.. Сухопутный! Из авиации вроде…
— Зойкин брат? Так это он?
— Надин дружок — он…
— Ну и дружок… Надул девке пузо, а теперь — я не я… Слышали, как Надька в инструменталке из-за него рыдала?
Этот злой голос я узнаю — говорит мастер Гремячкин. Начинается, значит, «спектакль», предсказанный Хаперским!
— Зарыдаешь!..
— А разве она в положении?
— А ты не знала? Четвертый месяц… Иначе с чего бы реветь?
— Шишкой заделался, вот и куражится! — грубо припечатывает кто-то. — У нас это запросто!