— Звони сейчас же в цех, чтобы сняли с учета! — побагровел Хаперский. — Я не потерплю оскорблений!
— А вот этого не хочешь? — Олег по-мальчишески показал ему кукиш. — Я оказал: будет партсобрание. Но сначала бюро. В понедельник. Я думал, человек в тебе проснулся. А ты сволочь! Вон отсюда! Чтобы духом твоим не пахло! Иначе…
— Ха! Напугал! — взвился Хаперский. — Прямо Наполеон! А может, я в понедельник представляюсь министру? А как посмотрит горком на твое хулиганство? А центральная газета?
— Вон, мразь! — холодно выжал из себя Олег. — Ты меня знаешь и министрами не пугай. Они тоже коммунисты и на твою подлость смотреть по-другому не могут!
— Вася! — Хаперский вдруг как на союзника воззрился на меня. — Слыхал? Грозит! Никто ему не указ! Ни министерство, ни горком, ни пресса… Ты сказал ему, что за статью прислан писать?
Я уже давно посматривал на телефон и теперь, словно боясь передумать, поспешно выпалил в трубку:
— Город! Редактора газеты!
— Оборотова? — уточнил чей-то нежный голосок.
Прошло несколько томительных секунд, и Оборотов угрюмо буркнул:
— Слушаю!
И я будто увидел острые глаза редактора.
— Слушаю! — раздраженно рявкнула трубка.
И тогда меня прорвало:
— Это Протасов. Предупреждаю: я не буду писать о Хаперском! Я ни слова не напишу о нем! Понимаете? И работать с вами не буду… Да-да! — Мне хотелось и еще что-то сказать, но я задыхался от потока слов. Выручил меня «автопилот»: — Правда одна! — обрадованно закричал я в трубку. — Одна для всех! А не две и не пять! Понимаете?
Я кричал бы и дальше. Оборотов положил трубку. Хаперский же шагнул к двери.
— Чистоплюи! Ханжи! В розовых очках хотите прожить? Но вы еще услышите о Хаперском! Вы ему завидовать будете! На коленях ползать! — Он повернул ключ и, резко открыв дверь, обернулся. — Привет тебе от Иры, Протасов, — вечная тень, адъютант, живой труп!
Дверь хлопнула так, что ключ вышибло на пол. Олег не шелохнулся. С минуту мы сидели молча. Потом он достал папиросу, ловко зажег спичку о настольное стекло, сощурясь от дыма, спросил:
— Не понравилось в газете?
Я поднял ключ, положил на стол.
— Газета — сложная вещь…
— Не по силам?
— Почему же? — Тугой клубок мыслей потихоньку начал разматываться.
— Так в чем дело? Из-за Хаперского?
— Нет… Пожалуй, из-за себя… Понимаешь, я точно вижу, где правда и где ложь. Но не знаю, как правильно поступить. Ты однажды толковал о гражданском мужестве. Пожалуй, ты прав — главное: быть, а не казаться!
Олег налег грудью на тяжелый стол, сдвинув его, и широко улыбнулся мне. И лицо его вдруг дрогнуло в моих глазах, заволоклось горячим туманом.
— Ты не знаешь, Олег, что ты для меня значишь, — сказал я, будто нырнул в густые облака. — Ты можешь ржать, смеяться — что угодно! — но ты… Ты правда — брат мой…
— Эх, Васька! Кончай травить баланду! Так и слезищу пустим! — Олег с силой потряс меня за плечо. — Слышишь? Нам с тобой еще придется крепко повоевать. Хаперские похитрее Ковригина… Слышишь? Пора к Володьке! Как там у него?
В коридоре Олег засмеялся:
— А Хаперский-то все-таки влип. Я про отпечатки пальцев-то наобум ляпнул. А теперь подумал: упрется — отправим диплом на экспертизу!
Володькина лекция прошла блестяще — он ведь с детства дышал всем, о чем рассказывал. А я уже убедился: дорогое в детстве — дорого на всю жизнь. За ними со Светланой увязался целый хвост провожатых, но Олег потихоньку спровадил всех обратно.
Володька устал. Он был еще очень слаб. Даже отвечал нам с трудом. А вот в глазах его что-то изменилось: они не пугали больше мертвенной стылостью.
У подъезда Володю и Светлану ждала директорская машина.
— Спасибо тебе! — Олег обнял Володьку.
— Это тебе спасибо, а мы еще и музыкальный вечер устроим, наподобие твоего, шопеновского — помнишь? — Володя, покряхтев, устроился на переднем сиденье.
— Олег… — Светлана подошла к нему близко-близко, — не забывай про Володю, ладно?
— Почему я должен забыть? — Он удивленно пожал плечами.
Мне не хотелось расставаться с Олегом, но его уже звали в комитет.
Я увидел Олега лишь на следующий день, в заводском театре. Раньше я ходил сюда смотреть кино, да и то, если в кинозал роскошного Дворца культуры не было билетов. Просторный Дворец с зеркалами до потолка в вестибюле, с мраморными лестницами, бильярдной, спортивным залом и множеством комнат, за дверями которых занимались самые разные кружки, нам нравился больше, чем этот деревянный театр, построенный еще до революции. Когда-то в нем были уютные ложи и мягкие кресла, но потом зал перестроили для массовых нужд — поставили тесными рядами сбитые стулья, над партером навесили вместительный балкон. Концерты, особенно гастрольные, давно шли во Дворце. Но собрания по-прежнему проводились в деревянном театре. И до завода близко — только железную дорогу перейти, и сам, как цех: тесный, непарадный, где пристало не развлекаться, а работать.