И я вошел в него, как в цех, где от одежды людей — они собрались сразу после смены — отдавало знакомыми заводскими запахами, а гул станков заменил гул людских голосов. Пришли все — станочники, литейщики, модельщики и кузнецы, конторщики и инженеры. Я оказался в самом центре «магнитного поля» завода, хотя и раньше хорошо знал, как оно влияет на город.
Ради этого собрания задержат отправку пригородных поездов, которые тут называют «рабочими» из-за привязки их расписания к заводским пересменкам. И никто не посетует на это: завод обсуждает важные дела! В чьих-то домах отложат поход в кино или встречу с гостями:
— Не знаешь, что ли? Нынче заводское собрание…
— А чего обсуждают-то?
— Придут — расскажут. Может, новые нормы, а может, про строительство, сколько в этом году жилья сдадут.
И в ожидании тех, кто в театре, пойдут разные пересуды на лавочках, у водоразборных колонок, на перекрестках — пожалуй, нет в жизни нашего города других событий, задевающих всех так, как заводские собрания. Назавтра всему городу будет известно в подробностях, кто что сказал, кого за что хвалили, а кого «крыли», как вел себя директор и как выглядел тот, кого вызвали на ковер. И я, войдя в этот старый театр, сразу проникся чувством причастности к жизни завода, вобравшего в себя судьбы тысяч людей и целых поколений, пережившего войны и революции, но не стареющего, а напротив, обретающего новую мощь, чтобы воистину линкором продолжить свое плавание.
Похоже, и Найденышем, впервые, как и я, попавшим в эпицентр заводских страстей, владело такое же чувство. Он стоял в углу фойе с группой заводчан, но, заметив меня, сразу подошел.
— Проберемся на балкон, капитан, пока места не заняли. Что-то неохота нынче ни с кем разговоры плести — будем смотреть и слушать. К Олегу-то все равно не подступиться!
И мы с Найденышем уселись в первом ряду балкона.
Зал быстро начал заполняться. У раковины оркестра мы увидели Олега. С ним поздоровались какие-то пожилые рабочие, что-то сказал ему, промелькнув, Тимофей Синицын, кивнули Лева с Надей, задержался возле него и главный конструктор завода Полшков, фигурой и седой головой напомнивший мне нашего школьного Деда.
А потом я потерял Олега из виду. Меня увлек зал. Нет, я не пытался отыскать в нем знакомых, хотя многие лица кого-то смутно напоминали. Наверняка узнал бы я в нем только жителей нашей окраинной улицы. Но, кроме Олега, их тут не было. Здесь собрались люди, пожалуй, другой, более высокой выделки и шлифовки, нежели наши уличные соседи, — милые мне, но все еще ограниченные и в образовании и в запросах. И я подумал, что завод — это что-то цельное, устойчивое и что города своего я, пожалуй, до всей глубины и не знаю. Кого бы я без колебаний посадил сюда на самое видное место, так это только Ивана Сергеевича, тетю Веру да Зойку, хотя она и стала медичкой. Их мне тут явно не хватало.
От размышлений меня отвлек, толкнув в бок, Найденыш:
— Смотри-ка, Прохоров! Вон уселся в первом ряду. Только он нынче в гражданском, а в цех к нам приходил генералом. — Затем резко отшатнулся от балконного барьера: — Хаперский… — процедил сквозь зубы. — Ну и гад! Посмел явиться! Тебе Олег рассказал, что он выкинул?
Аркадий с рукопожатиями, как равный, обходил первые ряды, где разместилось начальство. И тут я возликовал, утвердился в своем праве сидеть на этом собрании: газета-то с портретом и «житием» бесподобного Хаперского не вышла!.. По стульям, вопреки премудрому Оборотову, не разложена!.. Зал сразу показался мне родней. А сколько в нем френчей, кителей, гимнастерок! А орденских планочек? Свои же люди, недавние солдаты!
Но я вновь отвлекся от зала, когда назвали и выбрали президиум, весь приковался к сцене, к красному столу с цветами.
Первым поднялся директор Прохоров и, присев у трибуны, углубился в папку с докладом. Вместе с Синицыным устроился перед микрофоном в центре стола парторг ЦК, в темном морском кителе. Олег сел где-то сзади. Промелькнула в нарядом платьице Надя Топоркова, скрылась за чьими-то широкими спинами. И снова Найденыш толкнул меня в бок: