— Квиты, квиты! — испугался я и соврал: — Мне не больно.
— Ладно! Квиты! — Олег повеселел совсем. — Значит, жду…
3
В палисаднике Пролеткиных было тихо. Сморенная жарой, топорщилась акация, не стриженная, видно, с начала войны. На черной от перегноя земле, на выложенной плитками известняка дорожке к крыльцу лежала глубокая тень, в которой утонула и старая скамейка из дубовых досок, и заброшенная клумба, когда-то любимая Зойкой.
Дом казался пустым. В распахнутых окнах ежились от сквознячка занавески. Из сонного сумрака тянулись к солнцу цветы.
Я подождал, не выглянет ли кто-нибудь, и осторожно толкнул легкую дверь на террасу. Она оказалась незапертой, а три другие двери за ней и вовсе нараспашку. Одна, углом чертившая пол, вела в чулан. Там по весне спал Олег, оттуда мы лазили на чердак коротать на теплых опилках непогоду. Дверь, обитая потертой клеенкой, вела в дом, а еще одна — в сарайчик с погребом, поленницей и курятником.
И по террасе гулял сквознячок, отшибая в сад с навесного полуприподнятого окна измученных зноем мух. Я постоял и потихоньку кашлянул. На этот сигнал когда-то моментально выскакивал Олег, босой в эту пору, без рубашки, и, пряча улыбку, дивился: «Гляньте! Опять пнем стоит! Ждет приглашения! Когда ж человеком станешь?»
Да, я так и не привык входить к ним запросто, как все другие. Не от робости или стеснительности. Стоило подняться на их крыльцо, как все во мне обострялось: и слух, и зрение, и нервы. Я ловил себя на том, что хочу тайком подглядеть за их жизнью. Нет-нет да жалило меня подозрение, что и в Олеге, и в их распахнутом для всех доме скрыто что-то отличное от того, чем они кажутся. Я задерживал дыхание, прислушивался, и туг же кашлял от стыда.
Но теперь, спустя долгие годы — целую войну! — я замешкался только потому, что сначала мысленно прошагал по их дому — через крохотную кухню с печкой-голландкой в переднюю комнату со старинным кожаным диваном, с комодом и этажеркой в углу, на которой стоял патефон, с никелированной кроватью у печки, где в лютые морозы, когда дом не натапливался, мы, сидя спинами к нагретому щиту, убивали целые вечера.
«Олег! Тетя Вера! Зойка!» Я не окликнул их вслух. Просто не успел! Ноги уже внесли меня с террасы в дом — и там сон окончился. Дом выглядел пустым и разграбленным. Разностильные стулья, солдатская койка, узлы и чемоданы на месте этажерки с книгами обнажали эту пустоту. Пол не застелен, как прежде, половичками, на голых стенах только знакомые часы да старый, тронутый сыростью портрет Ивана Сергеевича. Разум подсказал: война, эвакуация — все растеряли, распродали. А сердце сжалось: «За что? Почему?»
Я вернулся на террасу и лишь тогда заметил на кирпичах у стола зажженную керосинку. Стоявшая на ней закопченная кастрюлька погромыхивала крышкой, плескалась зеленоватым варевом. Подвернув фитили, я сдвинул крышку с посудины и отшатнулся от резкого силосного запаха. «Поросенку», — подумалось. (Тетя Вера держала поросят в лихие годы.) И тут же вспомнилось письмо матери: «Я-то еще, слава богу, живу кое-как, а другие бродят по полям, ищут прошлогодние картошки и эту труху едят и лепешки из нее пекут».
Нашел я тетю Веру в конце сада — она тяпкой окучивала картофель — и признал только по завидной сноровке, с которой она, прибежав в перерыв с завода, успевала и обед разогреть, и пол освежить, и даже кое-что простирнуть. Меня всегда удивляли ее с виду суетные, но очень точные движения.
Не замечая меня, тетя Вера разогнулась, тронула рукой поясницу, гладко зачесанные, но уже без блеска волосы, и я охватил взглядом все еще правильные линии ее сухощавой фигуры, контуры маленькой головы с покатым, наморщенным лбом и слегка вздернутым носом.
— Тетя Вера! Там что-то кипит на керосинке. — Я постарался придать своему голосу будничность.
— Васятка!
Тетя Вера всплеснула руками — и будто ветер ее подхватил. Сухоньким тельцем ударилась она о мою грудь, оставила на губах острый, как ожог, поцелуй, обняла, прижала к себе.
— Васятка, вернулся?! Как с неба свалился. Васятка…
Когда-то любила она вспоминать свою деревенскую юность — как натерпелась всего от грозного отца. Тот, может, в душе был и добрый мужик, но ждал сына, а мать ему одну за одной девять девок выродила. Красивые, крепкие — да проку что? И земли и покоса мир-то прибавлял лишь на сыновей! А для девок только приданое готовь — как его напасти?
Вот и не давал отец дочерям никакого житья или вольности. Зимой ли, летом ли — все одно. Слезет затемно, чуть ли не до петухов, с печи, покряхтит, квасу попьет и за вожжи — для того их и в доме вешал! — да хлысть ими, хлысть поперек общего лежбища дочерей — они на полу вповалку спали: